- У Петечки инсульт был плохой. Правую сторону парализовало, вместо речи - мычание и кр...
- У Петечки инсульт был плохой. Правую сторону парализовало, вместо речи - мычание и крики. Выхаживала. Друзья его помогали и сестра младшая. Сотрудники - и мои, и его - денежек собрали. Доктор хорошая нашлась, массажи и уколы делала. Полегче стало Петечке. Немножко рассаживаться стал. А тут девяностые годы показали, кто кому сват и брат. Закрылась мужнина мастерская. Моя котельная еле-еле дышала. Я взялась пирожки жарить и рядом с рынком продавать. Выжили потихоньку. Петечка умер через восемь лет. Похоронила, поплакала. И только тогда смогла в Ленинград поехать, на Витю и Митю полюбоваться, будто частичка Сашеньки моего в них. А там беда. Сидела-сидела под подъездом, долго сидела и потихоньку с их соседкой разговорилась. У их матери новый муж, бандит. Он мальчишек к себе прибрал. Они у него рэкетом и грабежами занимаются. Много соседка не знала, только боятся их люди, в спину клянут. Говорят, кто не с ними, тот уже в земле лежит, или в реке утоп. Девчонок несовершеннолетних насильничают. И помутился у меня разум. Темнота как зверь напала. Нечеловеческим криком заорала я. Будто медведица раненая. Так я кричала, что их соседка затащила меня к себе, капель мне налила. А потом на меня из графина воду вылила, я и умолкла. Приглушенное рыдание доносилось от кровати. Только слез не было. Одна боль. - Таисья Петровна, соседка, выспросила у меня все, а потом как гаркнет: «Ты подвиг сына обесцениваешь! Где написано, что ОН отвечает за грехи спасенных им людей? Сама в храм не ходишь, не молишься, а уже напридумывала себе всяких глупостей!» Чернота во мне спряталась, недалеко. Я поговорила еще с Таисьей Петровной. Вроде бы я чуть успокоилась и поторопилась уйти. Мешала мне эта женщина с ее моралистикой. Я вернулась на вокзал и там нашла человека, который сдал мне квартиру на неделю в том же районе, где жили близнецы. Я вынесла им приговор, смертный. Но сначала нужно было убедиться. Я как тень ходила по ларькам, где они хозяйничали. При мне они безжалостно били высокого худого осетина лет сорока. А потом он за ларьком лежал и харкал кровью. И тут я сделала немыслимое. Я с улыбкой подошла к ним, когда они курили. Назвалась тетей Машей и спросила, мол, хочу вкусными пирожками торговать. Они посмеялись, я сделала глупое лицо, посмеялась с ними. Они сказали, сколько надо платить и указали мне место. Я слушал Марию и молился. Периодически она сильно кашляла. С этого момента я будто кино смотрел, причем в кино я был среди главных действующих лиц, никак не статистом. И Небо… Небо было рядом. Только руку протяни. И оно темнело. - А потом я пошла в ломбард и заложила обручальное кольцо и вечером попозже пошла в санэпидстанцию. Я видела, что там был сторож. Не очень трезвому сторожу-пенсионеру я рассказала плаксивую историю, что у меня маленький внук, а крысы одолевают, и за хорошие деньги он вынес мне пакетик крысиного яда. Два дня я просто торговала пирожками. Хорошие, кстати, пирожки были. Витя-Митя заходили, угощались. Нагребли от жадности штук десять. На дармовщинку-то. И народ покупал. Но я ничего не видела. Только одна мысль: Сашенька за них жизнь отдал, а они пачкают эту землю. И я имею право отнять то, что сын мой дал им. На третий день я принесла шесть пирожков с крысиным ядом. Они отдельно лежали, получше завернутые, чтобы не перепутать и тепло сохранить. - Вы их отравили? - не выдержал я неспешности такого драматического повествования. Мария будто не слышала меня: - Я с пирожками приходила часам к десяти. И до двенадцати распродавалась. А тут прихожу и вижу - что-то не так, половина ларьков закрыта, ящики в кучу свалены, стекла разбитые на земле. Мне сказали, что ночью была перестрелка. Человек восемь арестовали, среди них Витя-Митя. Тут и клиенты за пирожками зашли, а у меня руки дрожат. Распродала товар, хотела в мусорку кинуть отравленные пирожки, да увидела собак бродячих и понеслась быстрее на съемную квартиру. Раскрошила ядовитые пирожки на крошечные кусочки и в унитаз спустила. Остатки крысиного яда - туда же. А