Закатное небо Марии.
Закатное небо Марии. - Мария, может быть, поисповедуетесь? - Нет, я не умею. Никто не научил. А потом не хотела. Гордая. Всегда правая во всем. Вот такая я. Я лучше вам жизнь свою расскажу. В других обстоятельствах я бы разъяснил, чем исповедь отличается от разговоров о жизни, дал бы книжку «В помощь кающимся» и отпустил человека. Но не сейчас. Я слышал дыхание этой престарелой женщины. Завтрашнего дня для нее может не быть. И сестра ее молилась и плакала тут рядом, за дверью. Мария простонала, пытаясь приподняться. Я немного помог, поправил подушку. Потом она посмотрела в окно. Там полыхало красивейшее крымское закатное небо. Исчерченное острыми углами низких облаков, оно изнутри светилось желто-розовым светом. Мария начала свой рассказ не для меня, для Неба. - Родилась я в войну, в эвакуации. Мама говорила, болела я все время. Слабенькая, чудом выжила. Отец эвакуировался с заводом, токарь от Бога, а в сорок четвертом отпросился на войну. Я подумал, какое сильное выражение «отпроситься на войну». Представил себе молодого парня с крошечной бледненькой девочкой на руках, которая отца больше никогда не увидит. А Мария продолжала: - Папа погиб в Будапеште. Люда - моя сестра только по маме. После войны мама еще раз замуж сходила. Отчима я помню. Он был неплохой человек, только война сделала из него глубокого инвалида, даже не телом - душой. Он мог полночи кричать, материться, бить посуду. Только мама могла его утихомирить. Обнимала и гладила как ребенка. Он умер от инфаркта, когда я поступила в педучилище, а Люда только третий класс закончила. Она хорошая, Люда, самая лучшая сестра. А потом я влюбилась и вышла замуж. Петя славный. Все умел руками делать. И электричество, и сантехнику, и пельмени. Сашенька у нас родился - всем на загляденье. Только беда случилась. Удалили мне женские органы из-за страшного кровотечения. Один-единственный у нас Сашенька был. Не знала я, что Бога благодарить надо. Счастье это было. Петя. Мамочка живая. Сестра. Сашенька… Умненький, добрый мальчик. Слово «Сашенька» Мария произнесла со щемящим трепетом и сделала рукой такое движение, будто нежно погладила мягкие детские локоны. И потекла слеза, а потом еще и еще. Мутные больные старческие глаза источали влагу хрустальной чистоты. Я сел рядом и взял Марию за руку. - Сашеньке было тринадцать, когда он сгорел на пожаре. Пожар был у соседей. А там двое близнецов - Витя и Митя, трехлетки. Он их подал в окно, а тут кровля обрушилась. И кончилось мое счастье. Петечка выпивать стал. А я потерялась - дышу, хожу, сама не своя. Я воспитательницей работала. Не смогла. Дети вокруг. Выучилась на оператора газовой котельной. Там, с железяками, полегче стало. Мария все так же смотрела в окно. А закат становился гуще, плотнее. Кажется, и воздух в комнате уплотнился. Так бывает, когда разговор доходит до самого важного. - Годы шли. В котельной оказалось, что у меня много времени для собственных мыслей. Это в детском саду носишься, забывая обо всем. А тут слушаешь гудение приборов, и мысли одолевают. И одолела меня мысль, как там поживают спасенные Сашенькой мальчики. Они ведь через пару лет с родителями в Ленинград уехали. Там у них сестра бабушки умерла, квартиру оставила. Тут-то дом не восстановили после пожара, во времянке ютились. Решила я в Ленинград на пару дней рвануть, оглядеться, на мальчишек посмотреть. Адрес мне их родственница дала. Старый дом, «сталинка» на Петроградке. Села я на лавочку у подъезда с книжкой. Хорошо, дождя не было. Увидела. Рослые, красивые мальчики лет десяти. Идут после школы с ранцами, что-то как взрослые обсуждают. Так тепло на сердце стало, будто у Сашеньки в гостях побывала. Не подошла. Вернулась домой. А на следующий день у Петечки моего инсульт случился. Тут Мария закашлялась. Сестра из соседней комнаты зашла, дала попить, приподняла подушку. Я смотрел в окно. Небо было таким же эпическим, как и жизнь Марии, разворачивающаяся передо мной.