Зауэр глянул на зарево.
Зауэр глянул на зарево. — Иной раз посмотришь, сколько всего мы тут в России поразрушали, так прямо страх берет. Как по-твоему, что они с нами сделают, если подойдут когда-нибудь к нашим границам? Ты об этом думал? — Нет. — А вот я думал. У меня мыза в Восточной Пруссии. Я еще помню, как в четырнадцатом нам пришлось спасаться бегством, когда пришли русские. Мне тогда было десять. — До границы еще далеко. — Это как посмотреть. Такое может произойти чертовски быстро. Помнишь, как прытко мы здесь поначалу шли вперед? — Нет. Я тогда в Африке был. Зауэр опять посмотрел на север. Там поднялась стена огня, затем грянуло несколько тяжелых разрывов. — Видишь, что мы тут творим? Представь себе, что русские поступят с нами точно так же... и что тогда останется? — Не больше, чем здесь. — Я про то и толкую! Неужто не понимаешь? Наверняка ведь у каждого в голове этакие мысли бродят, ясное дело. — Русские пока не у границы. Ты же слышал позавчера политический доклад, на который нас собирали. Мы-де сокращаем протяженность фронта, чтобы вывести новое секретное оружие на благоприятные для наступления исходные позиции. — А-а, чепуха! Кто в это поверит? Для чего мы тогда сперва так рвались вперед? Я тебе вот что скажу. Как подойдем к нашим границам, надо заключать мир. Другого выхода нет. — Почему? — Парень, что за вопрос? Чтобы они не сделали с нами того самого, что мы сделали с ними. Неужто не смекаешь? — Да, а вдруг они не захотят заключать мир? — Кто? — Русские. Зауэр во все глаза уставился на Гребера: — Так ведь им придется! Мы предложим мир, и они не смогут не согласиться. Мир есть мир! Тогда войне конец, и мы будем спасены. — Они согласятся, только если мы безоговорочно капитулируем. А тогда оккупируют всю Германию, и ты останешься без своей мызы. Об этом-то ты думаешь или нет? На миг Зауэр смешался. — Конечно, думаю, — помолчав, сказал он. — Но все ж таки это не одно и то же... Они ведь не вправе ничего больше разрушать, если настанет мир. — Он прищурил глаза и вдруг превратился в хитрого крестьянина. — Тогда у нас все останется целехонько. И только у других разрушено. А в конце концов они рано или поздно уйдут. Гребер не ответил. И зачем я опять ввязался в разговор? — думал он. Ведь не хотел ни во что встревать. От разговоров проку нет. Чего только за эти годы не наговорили и не перепортили говорильней! Любую веру. Разговоры не имели смысла, только грозили опасностью. А то другое, что беззвучно и медленно приблизилось, было слишком огромно, слишком туманно, а вдобавок слишком мрачно. Потому-то говорили о службе, о жратве и о морозе. Не о том другом. Не о том и не о погибших. Эрих Мария Ремарк «Время жить и время умирать» * Отто Дикс. «Измученные войска идут назад (битва на Сомме)», 1924