Переутомление
Переутомление Посвящается исписавшимся «популярностям» Я похож на родильницу, Я готов скрежетать... Проклинаю чернильницу И чернильницы мать! Патлы дыбом взлохмачены, Отупел, как овца,– Ах, все рифмы истрачены До конца, до конца! Мне, правда, нечего сказать сегодня, как всегда, Но этим не был я смущен, поверьте, никогда – Рожал словечки и слова, и рифмы к ним рожал, И в жизнерадостных стихах, как жеребенок, ржал. Паралич спинного мозга? Врешь, не сдамся! Пень – мигрень, Бебель – стебель, мозга – розга, Юбка – губка, тень – тюлень. Рифму, рифму! Иссякаю – К рифме тему сам найду... Ногти в бешенстве кусаю И в бессильном трансе жду. Иссяк. Что будет с моей популярностью? Иссяк. Что будет с моим кошельком? Назовет меня Пильский дешевой бездарностью, А Вакс Калошин – разбитым горшком... Нет, не сдамся... Папа – мама, Дратва – жатва, кровь – любовь, Драма – рама – панорама, Бровь – свекровь – морковь... носки! 1908 «Все в штанах, скроенных одинаково...» Это не было сходство, допустимое даже в лесу, – это было тождество, это было безумное превращение одного в двоих. Л. Андреев «Проклятие зверя» Все в штанах, скроенных одинаково, При усах, в пальто и в котелках. Я похож на улице на всякого И совсем теряюсь на углах... Как бы мне не обменяться личностью: Он войдет в меня, а я в него, – Я охвачен полной безразличностью И боюсь решительно всего... Проклинаю культуру! Срываю подтяжки! Растопчу котелок! Растерзаю пиджак! Я завидую каждой отдельной букашке, Я живу, как последний дурак... В лес! К озерам и девственным елям! Буду лазить, как рысь, по шершавым стволам. Надоело ходить по шаблонным панелям И смотреть на подкрашенных дам! Принесет мне ворона швейцарского сыра, У заблудшей козы надою молока. Если к вечеру станет прохладно и сыро, Обложу себе мохом бока. Там не будет газетных статей и отчетов. Можно лечь под сосной и немножко повыть, Иль украсть из дупла вкусно пахнущих сотов, Или землю от скуки порыть... А настанет зима – упираться не стану: Буду голоден, сир, малокровен и гол – И пойду к лейтенанту, к приятелю Глану: У него даровая квартира и стол. И скажу: «Лейтенант! Я – российский писатель, Я без паспорта в лес из столицы ушел, Я устал, как собака, и – веришь, приятель – Как семьсот аллигаторов зол! Люди в городе гибнут, как жалкие слизни, Я хотел свою старую шкуру спасти. Лейтенант! Я бежал от бессмысленной жизни И к тебе захожу по пути...» Мудрый Глан ничего мне на это не скажет, Принесет мне дичины, вина, творогу... Только пусть меня Глан основательно свяжет, А иначе – я в город сбегу. 1907-1908 Крейцерова соната Квартирант сидит на чемодане И задумчиво рассматривает пол: Те же стулья, и кровать, и стол, И такая же обивка на диване, И такой же «бигус» на обед,– Но на всем какой-то новый свет... Блещут икры полной прачки Феклы. Перегнулся сильный стан во двор. Как нестройный, шаловливый хор, Верещат намыленные стекла, И заплаты голубых небес Обещают тысячи чудес. Квартирант сидит на чемодане. Груды книжек покрывают пол. Злые стекла свищут: эй, осел! Квартирант копается в кармане, Вынимает стертый четвертак, Ключ, сургуч, копейку и пятак... За окном стена в сырых узорах, Сотни ржавых труб вонзились в высоту, А в Крыму миндаль уже в цвету... Вешний ветер закрутился в шторах И не может выбраться никак. Квартирант пропьет свой четвертак! Так пропьет, что небу станет жарко. Стекла вымыты. Опять тоска и тишь. Фекла, Фекла, что же ты молчишь? Будь хоть ты решительной и яркой: Подойди, возьми его за чуб И ожги огнем весенних губ... Квартирант и Фекла на диване. О, какой торжественный момент! «Ты – народ, а я – интеллигент,– Говорит он ей среди лобзаний. – Наконец-то здесь, сейчас, вдвоем, Я тебя, а ты меня – поймем...» 1909 Саша Черный