В восемь лет я была женщиной решительной, стильной и, как мне тогда казалось, катастроф...
В восемь лет я была женщиной решительной, стильной и, как мне тогда казалось, катастрофически недооцененной. Мир рухнул в четверг, примерно в 17:45, когда мать вероломно заявила, что «никаких чипсов перед супом, и вообще, иди надевай колготки с начесом, на улице похолодало». Колготки с начесом были последней каплей. Это был символ моего рабства. В тот момент я поняла: наши отношения зашли в тупик. Пора начинать новую, взрослую жизнь, свободную от диктатуры трикотажа и первого блюда. Я зашла в свою комнату с лицом Китнисс Эвердин, идущей на жатву. Мой план побега был гениален в своей простоте. Первым делом я достала свой розовый рюкзак с блестками. Список вещей первой необходимости для выживания в суровом мире: Розовая расческа (вдруг встречу принца или фотографа Vogue). Половинка батона (добыта в ходе спецоперации на кухне). Пластиковый меч (биться с волками и несправедливостью). Три мандарина (витамины — залог успеха). И самое главное: запасные трусы с уточками и учебник по природоведению. На случай, если в лесу придется определять стороны света по мху. Я надела свою самую крутую куртку, натянула шапку с помпоном (враг не должен видеть моих слез) и вышла в коридор. — Я ухожу навсегда! — гордо объявила я, надевая ботинки на липучках. — Можете не искать. Можете даже плакать, но мое решение окончательно. Мама в этот момент резала лук. Она даже не обернулась. Она просто сказала: — Хорошо, шапку поправь, уши продует. И мусор захвати, раз всё равно выходишь. Это был удар в спину. Никаких заламываний рук? Никакого «Останься, мы купим тебе завод чипсов»? Ладно. Страдай, женщина. Я вышла в подъезд, гордо волоча пакет с мусором — мой последний дар этой неблагодарной семье. Выбросив его в мусоропровод с таким грохотом, будто это были мои цепи, я вышла во двор. Был ноябрь. Сумерки сгущались. Мир за пределами квартиры оказался подозрительно холодным и темным. «Взрослая жизнь — суровая штука», — подумала я, шмыгая носом. Мой путь лежал за гаражи — там заканчивалась цивилизация и начиналось неизведанное (детская площадка соседнего двора). Я дошла до качелей, села на ледяное сиденье и достала полбатона. Хлеб на морозе казался особенно суровым. Через десять минут независимости я поняла три вещи: Природоведение не объясняет, что делать, если попа мерзнет на железных качелях. Меч против ветра бессилен. Без чая батон вообще не лезет. Я посмотрела на окна нашей квартиры на третьем этаже. Там горел уютный желтый свет. Там, за занавесками, наверняка уже кипел суп. Тот самый, из-за которого я ушла. Но теперь, в изгнании, этот суп казался мне пищей богов. Прошло ещё пятнадцать минут. Я съела один мандарин, но легче не стало. Вдруг из подъезда вышел папа. Он медленно подошел к качелям, засунув руки в карманы куртки. Я максимально напустила на себя вид «бродяги, познавшего дзен». — Далеко собралась? — буднично спросил он. — В тайгу, — хмуро ответила я. — Или в Африку. Еще не решила. — Понятно. Солидный маршрут. Слушай, там мама оладушки со сгущенкой напекла. Говорит, мол, жаль, что наша дочь ушла, придется всё самим есть. Собаке вон отдадим... Мой желудок предательски заурчал, явно переходя на сторону врага. — Собаке нельзя сгущенку, у неё аллергия! — выпалила я. — Вот и я говорю. Ладно, я пойду. Ты если в Африку соберешься, свистни, я тебе хоть карту дам. Папа развернулся и пошел к дому. Я смотрела ему в спину. Гордость боролась с голодом и желанием посмотреть «Сейлор Мун». Гордость проиграла со счетом 0:10. Я вскочила и побежала за ним. — Пап! Подожди! Я завтра уйду, с утра! Забежав в квартиру, я первым делом учуяла запах оладий. Мама как ни в чем не бывало расставляла тарелки. — О, вернулась? Экскурсия в Африку отменилась? — улыбнулась она. — Там визы не дали! — буркнула я, быстро скидывая куртку. В тот вечер я съела две тарелки супа и гору оладий. Колготки с начесом были надеты без единого возражения.