Девяностые приходили неспешно, тягуче, словно давно забытое стеганое одеяло, пропитанно...
Девяностые приходили неспешно, тягуче, словно давно забытое стеганое одеяло, пропитанное запахом нафталина и ощущением тотальной нехватки. Тот, кто не просыпался затемно, чтобы занять место в строю с выведенным шариковой ручкой номером «148» на собственной коже, вряд ли может считать, что понимает что-то в настоящей жизни. Мое посвящение в «братство колбасного аванпоста» случилось мартовским утром 1991 года. Бабушка, верховный главнокомандующий всех наших продовольственных операций, растолкала меня в половине пятого. — Подъем, казачок! — прошептала она, будто перед вылазкой на вражескую территорию. — В «Гастроном» на углу завезли махорку, а по секрету — могут выбросить «Докторскую» по талонам. По пять рублей! Тогда талоны значили куда больше любых денег. Деньги были просто цветными бумажками с портретом Ленина, взиравшего на нас с немым вопросом. А талон — это был ключ в параллельную вселенную, где реально существовали продукты, мыло и пара носков. Мы вышли в предрассветный полумрак. У магазина уже кипела своя особая жизнь. Это было не просто сборище людей — это был полноценный клуб по интересам. Очередь являла собой чистую демократию: тут стояли ученые мужи в потрепанных пальто, рабочие с суровыми лицами и дамы в меховых шапочках, чьим взглядом можно было испепелить любого, кто осмелится сказать: «Я только спросить». Моя миссия была понятной, но важной: держаться в хвосте, пока бабушка вела разведку у черного входа. — Какой номер? — буркнул мужчина в тулупе. — Сто сорок вось… то есть уже девять, — ответил я, разглядывая посиневшую надпись на руке. — Смотри не зевай, пацан. Видишь ту женщину в синем берете — она тридцать вторая, за ней следи. Она тут как атомный ледокол — если колбасу подадут, она всех растащит, главное за ней идти. В очереди время текло по иным законам. Оно густело, как холодеющий кисель. К семи утра подъехал грузовик. Толпа издала единый звук, похожий на сдержанный стон облегчения. — Везут! — прокатилось по шеренге. — Маня! Маня, весы доставай! — донеслось из гущи. Ровно в восемь двери распахнулись. Началось «великое странствие». Очередь сгустилась до невероятной плотности. В проеме двери мы сдавились так, что я мог бы назвать группу крови человека, втиснутого в мой бок. И вот он — священный престол. Прилавок. За ним царила продавщица Зинаида — верховная жрица распределения. На ней был белоснежный, накрахмаленный до жесткости халат и высокая прическа, в которой, по слухам, она иногда хранила дефицитные консервы. — Талоны наготове! — прокричала Зинаида. — По два кило в одни руки! Больше не положено! — Как по два? У меня на четыре кило! Детей кормить! — взвыл чей-то голос. — Дорогая, твои дети эту колбасу и в глаза не видели! — парировала Зинаида, уверенно кладя гири на весы. Когда подошла наша очередь, бабушка изменилась в лице. Она включила режим «Ветеран трудового фронта». Зинаида, оценив ее строгую выправку, даже не попыталась схитрить с привычными ста граммами. Розоватый батон «Докторской» устроился в нашей сетчатой сумке, словно драгоценный младенец в колыбели. Он был холодным, покрытым испариной и пах… Господи, он пах самой счастливой жизнью. Обратный путь был похож на триумфальное шествие. Я пытался откусить кончик колбасы прямо через ячейки авоськи, за что получил легкий шлепок по затылку. — Дома, — сказала бабушка без возражений. — С хлебом и чаем. Вечером на кухне свершился ритуал. Колбаса была нарезана тонкими, ровными кружочками. Мы ели ее не спеша, с почтительностью. Это была не просто закуска — это была награда за пройденный квест, где главными противниками были пустые прилавки, мороз и та самая дама в синем берете. Сегодня, рассматривая десятки сортов колбасы на ярмарке изобилия, я порой ощущаю необъяснимую потерю. В них нет того былого азарта, той алхимии и того синего числа на ладони, которое не сходило еще несколько дней, напоминая, что ты был частью огромной оче реди, способной выдержать что угодно.