Хрустальный бокал в руке Анны дрожал от плохо сдерживаемого раздражения. Она с досадой ...
Хрустальный бокал в руке Анны дрожал от плохо сдерживаемого раздражения. Она с досадой покосилась на Марину Сергеевну: та снова пыталась незаметно прикрыть рот ладонью, когда смеялась над шуткой Николая Ивановича. Старая кофта, поношенное платье, выцветший маникюр — мать выглядела как живое напоминание о бедности, которую Анна так отчаянно пыталась вычеркнуть из своей биографии. — Мам, может, ты уже перестанешь привлекать к себе столько внимания? — прошипела Анна, наклонившись к ней. — Ты позоришь меня своими ужимками. Николай Иванович, до этого момента с интересом слушавший рассказ Марины Сергеевны о старых книгах, внезапно замолчал. Он медленно опустил приборы на стол. Тишина, повисшая в столовой, стала осязаемой, как густой туман. — Вы что-то сказали, Анна? — его голос звучал пугающе спокойно. Анна, расправив плечи, посмотрела на будущего свекра свысока: — Я говорю, что маме не мешало бы следить за тем, как она выглядит, прежде чем выходить в приличное общество. А то с таким фасадом... неудивительно, что она всю жизнь проработала за копейки. Николай Иванович усмехнулся — холодно, без тени веселья. — Фасад? Знаете, Анна, я ведь тоже не всегда жил в этом доме. Когда моя жена заболела, я продал всё: квартиру, машину, коллекцию часов отца. Я до последнего дня носил старую куртку, лишь бы обеспечить ей лучший уход. Мои родители жили со мной, и я считал за честь заботиться о них, пока они не ушли. А вот вы, я смотрю, цените лишь то, что можно выставить напоказ. — Это ваши проблемы, Николай Иванович, — отрезала Анна, чувствуя, как внутри закипает злость. — Не нужно навязывать мне свои «героические» ценности. Если вы с сыном привыкли жить в аскезе и считать каждую копейку — это ваш выбор. А мне нужно соответствовать уровню! Максим, до этого момента молча наблюдавший за сценой, побледнел. Он смотрел на Анну, словно видел чужого человека. — «Уровень»? — Николай Иванович достал из бумажника плотный конверт и мягко положил его перед Мариной Сергеевной. — Марина Сергеевна, возьмите. Это на стоматолога. Вы — женщина удивительной интеллигентности, и мне больно видеть, как вы стесняетесь собственной улыбки из-за того, что всю жизнь отдавали последнее дочери. Марина Сергеевна вспыхнула, глаза её наполнились слезами: — Николай Иванович, я не могу... — Это не подачка, — перебил он. — Это дань уважения человеку, который умеет любить, в отличие от некоторых. Анна вскочила, сбив стул: — Это фарс! Вы просто дешевый манипулятор! Максим, скажи ему, что он не имеет права так унижать мою семью! Максим медленно поднялся. Он посмотрел на мать Анны, потом на своего отца, а затем — на «идеальную» невесту. — Знаешь, Аня, — тихо произнес он, — я всю жизнь искал человека, похожего на отца. Человека, у которого есть сердце. А сегодня я понял, что в погоне за твоим «статусом» я чуть не потерял себя. Оставайся со своим фасадом. Анна застыла, ожидая, что он вот-вот извинится, как делал это всегда. Но Максим лишь отошел в сторону, открывая ей путь к выходу. Она ушла, хлопнув дверью так, что зазвенели хрустальные люстры. В столовой наступила тишина, но в ней больше не было стыда. Николай Иванович налил Марине Сергеевне чаю, и впервые за долгие годы она улыбнулась — открыто, без тени страха и тени сомнения.