искала, кому отдать. И никому не отдала. — 21 июня 2026 г. в 04:00:26.237
искала, кому отдать. И никому не отдала. Тамара Ивановна отпила из своего стакана. Облизнула ложечку. Положила её на блюдце. – А вас она нашла, – сказала она. – Через Антонину Михайловну. Надя поставила стакан на стол. Подстаканник звякнул о клеёнку. – Антонина, – сказала она. – Это мама. – Это мама ваша, Антонина Михайловна, – подтвердила Тамара Ивановна спокойно. – Они с Полиной в одной поликлинике сидели тридцать лет, в очереди. Подружились ещё когда вас в школу водили. Полина к ней и в больницу ходила, в мае. Знала, что не поправится Тоня. И ваше имя знала, и где работаете, и про серое пальто. Тоня показывала фотографию. В кухне стало тихо. У плиты что-то посвистывало, потом перестало. Надя смотрела на герань. И вдруг вспомнила. В последние дни мама часто путала имена. Звала медсестру Ниной, хотя ту звали Алёной, и говорила про каких-то незнакомых Наде людей, как про близких. И один раз, уже совсем под вечер, посмотрела на Надю и сказала чётко, не путая: – Полина обещала. Полина не подведёт. Надя тогда подержала её руку и сказала «конечно, мам», как говорила обычно про все мамины путаницы. А имя ушло. Растворилось в усталости тех дней, в запахе больничного коридора, в звонках по похоронным делам. – Она перед самой больницей сказала Полине, – продолжила Тамара Ивановна, не заметив, что Надя на секунду перестала её слышать. – Если что, Наденька одна останется. Совсем одна. Полин, ты ей кого-нибудь устрой. Хоть птичку, хоть рыбку. Чтобы было кому открывать дверь по вечерам. Тамара Ивановна помолчала. Подвинула вазочку с сахаром ближе к Наде, хотя Надя так и не положила ни ложки. – Полина у нас человек слова, – сказала она. – Это вам не я. Я тоже хороший человек, но не такой. Я бы поплакала, повздыхала, на этом бы и кончилось. А Полина пять месяцев ждала, пока Муся к ней привыкнет насовсем. Чтобы не как из питомника отдать. Чтобы как от души. И ждала, пока сама решит уезжать. Племянница её ещё в августе звала, а Полина всё откладывала. Говорила, мол, не сейчас, Наташ, ещё надо одно дело сделать. Тамара Ивановна показала глазами на пустой стакан Нади. – Пейте, остынет совсем. Надя посмотрела в стакан. Чай был тёмный, крепкий. Поверх него плавал круг, в котором отражалась лампочка на потолке. Она выпила. Сладко. Надя ехала домой в маршрутке у окна. За стеклом было серо, и в стекле отражалось её лицо, и в этом лице что-то двигалось, чего не двигалось с мая. Она вышла на одну остановку раньше. Дошла до зоомагазина на углу, того, мимо которого ходила годами и в который ни разу не заходила. Внутри пахло опилками. Девочка-продавщица помогла выбрать узкий ошейник, тонкий, мягкий, тёмно-зелёный. И маленькую бирку, на которую обещала выгравировать имя за двадцать минут. – Какое имя? – спросила девочка. – Муся, – сказала Надя. И, подумав, добавила: – Кораблёва. Дома было тихо. Муся выползла из-под маминого шкафа, едва Надя открыла дверь. Подошла, села перед прихожей и стала ждать. Надя присела на корточки. Расстегнула старый ошейник с медальоном-сердечком, на котором был чужой адрес. Старый ошейник она положила в карман пальто, чтобы потом убрать в коробку, в которой мама хранила пуговицы, и которая стояла на верхней полке маминого шкафа. Новый ошейник застегнулся с тихим щелчком пряжки. Бирка тронула чёрную шерсть и сразу затерялась в ней. – Ну вот, – сказала Надя. – Теперь ты дома. Муся не ушла. Она потянулась к её руке, ткнулась лбом в ладонь и наконец, впервые за сутки, мурлыкнула. Тихо, на одной ноте, как мурлычут не за корм, а за то, что уже не надо никуда переезжать. Надя поднялась. Она достала с нижней полки жёлтый клетчатый платок, чистый и тёплый от батареи, и расстелила его у самого шкафа, на полу, в углу, где не дуло. Муся посмотрела на платок, посмотрела на Надю, аккуратно перешла на платок и легла, как в свёрток. За окном уже стемнело. Надя пошла на кухню ставить чайник. Завтра воскресенье, и впервые за полгода у неё было кого в это воскресенье