Вбил себе в голову наш конюх Степан, что вылитый он артист. Не помню уж, кого он там по... — 13 августа 2026 г. в 07:54:16.648
Вбил себе в голову наш конюх Степан, что вылитый он артист. Не помню уж, кого он там по телевизору усмотрел — то ли в «Субботнем вечере», то ли в каком-то кино про городскую жизнь, — но с того дня Степана будто подменили. Откапал где-то на дне сундука старый пиджак, видать, ещё с собственной свадьбы оставшийся. Напялит его прямо поверх серой исподней рубахи, брезентовые штаны в заскорузлые сапоги заправит, волосы водой пригладит и шагает по деревне — гоголем. Каждое слово процеживает, пальчик оттопыривает, когда из эмалированной кружки чай пьёт. Любимое его место стало — завалинка у магазина. Там обычно местная «интеллигенция» после смены собирается, мужики из гаража да с фермы, кому душа просит опохмела. Степан к ним подсядет, пиджак распахнёт и давай рассуждать: — Вы вот, мужики, всё про запчасти да про сенаж. Мелко плаваете! А искусству нужен порыв, драма! Человек, он ведь для чего создан? Для высокого парения! Мужики, конечно, затылки чешут, ржут: — Ты бы, Стёпа, вместо парения лошадям в конюшне подстилку свежую бросил, а то твои «пегасы» по колено в навозе стоят! А он только рукой махнёт с великим презрением: «Эх, темнота... Не понимаете вы движения души артиста из третьего отделения!». Так и ходил — смех да и грех. Деревня посмеивалась, пацаны за ним бегали: «Артист, сыграй!» — а он только строго пальцем грозил. А осенило нас всех поздно вечером в октябре. Я шла мимо конюшни, смотрю — свет горит. Заглянула в щель, думала, кобыла ожеребилась. А там Степан. Сидит на охапке соломы в этом своем нелепом пиджаке, обнял за шею старого мерина Гнедого и тихо так, по-мужски, без всяких артистов, плачет. И тут я увидела, что рядом с ним на ящике лежит пожелтевшая карточка. С неё улыбался молодой парень — кудрявый, светлый, до того на Стёпу похожий, аж сердце сжалось. Валерка, сын его единственный. Он ещё лет пятнадцать назад в город уехал, в театральный поступил, мечта у парня была... Да только сгорел от болезни на третьем курсе. Степан тогда сам не свой ходил, а потом вроде утих, закопал боль глубже некуда. Я тихонько дверью скрипнула. Степан вздрогнул, быстро утёр слёзы рукавом пиджака, нахмурился и привычно так, с подкруткой, выговорил: — Чего смотришь? Репетирую я. Драму... И до того мне горько стало. Поняла я, что не перед нами он дурака валял. Он просто пытаясь хоть ненадолго стать ближе к своему Валерке, примерял на себя его недожитую, несыгранную жизнь. Чтобы там, в тишине, сыну не так одиноко было. С тех пор в деревне над Степаном никто больше не смеялся. Мужики у магазина, бывало, увидят его в пиджаке, шапки снимут, подвинутся уважительно: — Проходи, Степан Алексеевич. Расскажи про искусство-то. Мы послушаем.