Сколько лет прошло, а мне до сих пор кажется: закрою сейчас глаза — и я снова там, в на... — 23 августа 2026 г. в 10:14:07.513
Сколько лет прошло, а мне до сих пор кажется: закрою сейчас глаза — и я снова там, в нашем огромном двухэтажном деревянном доме. Сердцем этого дома была русская печь. Огромная, белёная, она стояла на первом этаже и уходила высь, прошивая потолок и протягиваясь на второй этаж, даря тепло всему дому. А вход к нам был особенный. Сначала попадаешь в тёмный, низкий коридор. Входная тяжёлая дверь там хлопала с таким оглушительным, сочным треском, что где бы ты ни находился, сразу знал: кто-то идёт! За коридором шла дверь в сам дом, на первый этаж — совсем низенькая. Из-за этой притолоки у нас была своя примета: кто бы ни заходил, ты никогда не видел сразу лицо человека. Сначала из полумрака проёма показывалась макушка — платок ли бабушкин, дедовский ли кепарик или вихры кого-то из деревенских. И только потом человек нагибался и перешагивал через высокий порог. Справа от входа примостились вешалки для фуфаек да пальто, стояла старая гремящая центрифуга, а рядом — эмалированный умывальник с вечно звенящим носиком и оцинкованным ведром снизу. Чуть дальше, у самого тёплого печного бока, ютился старенький диванчик. Это было бабушкино царство — она любила прилечь на него отдохнуть после утренней стряпни, подложив под бок мягкую подушку. А вот слева от входа сразу шла деревянная лестница, круто уходившая на второй этаж. И прямо от неё, вдоль всей стены через весь кухонный угол, тянулась широкая, мощная деревянная полка. За кухонным столом эта полка заменяла длинную лавку. Нас, внуков, за обедом всегда сажали именно туда! Нам-то что — мы юркие, завизжим, заберёмся с ногами, сидим в ряд, как воробушки на жердочке, локтями толкаемся. А взрослым туда было не заползти — неудобно, узко. Поэтому взрослые сидели напротив стола, на массивных, тяжёлых табуретках, густо выкрашенных в светлую коричневую краску. Но самое главное начиналось после обеда. Когда посуда была вымыта, а сытые взрослые разогревались коротким отдыхом, дед Борис отправлялся «на боковую». И ложился он не на кровать, а аккурат на эту самую широкую полку около лестницы! Протянется на ней во весь свой рост, подложит под голову свёрнутую фуфайку, ноги к лестнице вытянет и лежит. Бабушка потихоньку мостилась на свой диванчик у печки, в доме наступала тишина, только печь отдавала накопившийся зной, да за окном тихонько шелестела листва. Я тихонько проберусь на первый этаж, присяду на край дедовой полки, у самых его ног. Доски полки тёплые, напитанные живым духом дома, пахнет сухим печным дымком, старым деревом и высушенным мылом от умывальника. Дед Борис приоткроет один глаз, глянет на меня сурово, но с доброй хитринкой: — Чего не спишь, Дашка? — А я смотреть буду, чтоб к тебе мухи не лезли, — шепну я. Дед усмехнётся в усы, закроет глаза: — Ну смотри, караул... На полке-то оно самое то. Спину вытянешь — и кости не ломит. И лежит дед Борис на своей полке у лестницы, бабушка тихонько сопит на диванчике у печки, а я сижу между ними на прогретых досках и чувствую такое глубокое, ничем не сокрушимое счастье, какого больше никогда в жизни уже не встречала. Нет больше того дома, разбрелись внуки по дальним городам. Но когда мне становится тяжело, я просто представляю, как тяжело хлопает та первая дверь в коридоре, из низкой дверцы показывается родная дедовская макушка, и в нижней избе снова пахнет запечённым хлебом, горячими кирпичами и безмятежным деревенским детством.