В детстве Сашку каждое лето отправляли к бабушке в деревню. Он сначала ревел в автобусе...
В детстве Сашку каждое лето отправляли к бабушке в деревню. Он сначала ревел в автобусе, стеснялся чужих коров, комаров и тёмного сеновала, а через неделю уже бегал босиком по улице и был главным товарищем у деревенского Мишки. Мишка знал, где раки под камнем, где яблоки раньше спеют, как через забор к Кузьминичне пролезть и не попасться. А Сашка привозил из города жвачку, солдатиков и разные слова, от которых Мишка морщился: — Умный ты больно. Только плавать всё равно не умеешь. Они дружили только летом, зато как будто на всю жизнь сразу. Рыбачили, дрались с соседскими, строили шалаш у речки, клялись не предавать и даже закопали под старой яблоней жестяную коробку с сокровищами: перочинный нож, стеклянный шарик, значок с самолётом и бумажку, где криво было написано: «Кто забудет — тот дурак». Осенью Сашка уезжал, махал из окна автобуса, а Мишка бежал следом до поворота, пока пыль не закрывала всё. Потом бабушка умерла. Дом заперли, ставни закрыли, и Сашку в деревню больше не возили. Сначала некогда, потом незачем, потом стыдно было признаться, что и дорогу-то он помнит плохо. Жизнь пошла городская: институт, работа, семья, кредиты, телефон всё время звонит. А деревня осталась где-то там — как старый сон, который вроде был, а подробностей уже не собрать. Через много лет Сашка всё-таки приехал. Не просто так — дом продавать. Вышел из машины у знакомой калитки и вдруг почувствовал себя чужим. Дом, конечно, постарел: крыльцо посерело, сирень поднялась выше окон, краска на рамах облупилась. Но крыша была подлатана, дорожка к крыльцу расчищена, трава у забора скошена. Будто дом не жил, а всё равно кого-то ждал. У калитки стоял мужик в телогрейке, с седой щетиной, и смотрел на него прищурившись. — Санька? — спросил он. Сашка сразу узнал голос. — Мишка?.. И стало неловко обоим: вроде друзья, а поздороваться как следует не знают. Они пошли во двор. Мишка говорил мало. Оказалось, он так и живёт в деревне: работает где придётся, держит козу, чинит людям крыши. Женился, развёлся, сына в город отпустил. А Сашка всё поглядывал по сторонам: у сарая дверь не висит на одной петле, колодец накрыт, яблоня подпёрта рогатиной, у крыльца даже крапива вырублена. — Это кто смотрел? — спросил он наконец. Мишка пожал плечом: — Да я. Баба Нюра перед смертью сказала: «Ты, Миш, поглядывай. Сашка вернётся». Ну я и поглядывал. — Сколько? — Да сколько надо было. Сашка хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Вместо этого они молча пошли к старой яблоне. Мишка принёс лопату, копнул у корня и вытащил ржавую жестянку. Внутри лежал перочинный ножик, стеклянный шарик, значок с самолётом и та самая бумажка, пожелтевшая, мягкая от времени. На ней всё ещё криво было написано: «Кто забудет — тот дурак». Мишка прочитал, хмыкнул: — Ну что, Санька… выходит, оба дураки? Сашка хотел засмеяться, да не получилось. Горло перехватило. Он сидел под яблоней, вертел в пальцах стеклянный шарик и вдруг вспомнил всё сразу: речку, тёплую пыль на дороге, бабушкины пироги на окне, Мишку босого, загорелого, с разбитой коленкой. И себя — такого же, только городского и важного, которому казалось, что лето никогда не кончится. В тот вечер они долго сидели на крыльце бабушкиного дома. Мишка принёс из своего двора картошки, Сашка достал из машины бутылку коньяка, но пили больше чай — из старых кружек с облупленными цветами. Вспоминали, как ловили раков, как украли у Кузьминичны три зелёных яблока и потом оба животами маялись, как дрались с парнями с соседней улицы и победили только потому, что первыми убежали. Сначала говорили неловко, будто чужие. Потом всё легче. Смех пошёл настоящий, мальчишеский. И Сашка вдруг понял: детство не исчезло совсем. Оно просто сидело здесь всё это время — на старом крыльце, под яблоней, в ржавой жестянке, в Мишкином коротком «Санька». А дом продавать он в тот день так и не стал. Сказал только: — Погоди пока, Миш. Не могу я его сразу. Мишка кивнул: — А ты не сразу. Ты посиди. Тут спешить некуда.