Жена бросила их, когда Юрке не было и пяти. Собрала чемоданчик, пока муж работал на фер...
Жена бросила их, когда Юрке не было и пяти. Собрала чемоданчик, пока муж работал на ферме, оставила на столе ключи и уехала вечерним автобусом искать счастья в городе. Больше о ней не слышали. Михаил остался с сыном вдвоём. Мужик он был неразговорчивый, к бабьим нежностям непривычный, но мальчишку вырастил: научил держать топор, топить печь и не бояться темноты. А главное — приучил к реке. Каждое утро, едва занимался рассвет, они шли по росистому лугу. Впереди шагал батя, неся две бамбуковые удочки с поплавками из сосновой коры, а за ним семенил Юрка, сжимая в руке небольшое жестяное ведёрко. Сядут на бережку под ракитой и сидят целыми днями — в зной, в туман, в моросящий дождь. Маленький Юрка поначалу дёргал отца за рукав: — Пап, а почему карась не клюёт? Батя только прикладывал палец к губам: — Тс-с. Рыбалка — дело тихое, Юрок. Вода лишних слов не любит. И Юрка замолкал. Разговаривали они мало — да и зачем? Им хватало запаха речной мяты, плеска волны и надёжного плеча рядом. По выходным на другой берег приезжали городские. Доставали из багажников блестящие заграничные снасти с крутящимися катушками, звенели колокольчиками. Юрка смотрел во все глаза, а потом горячо шептал: — Пап… Вот вырасту, такую дорогую удочку тебе куплю! Как у них, только лучше! Отец каждый раз умилялся, ерошил сыну выгоревшую макушку и прятал улыбку в усах: — Купишь, Юрок. Обязательно купишь. Шли годы. Юра окончил школу, уехал учиться, отслужил армию. Жизнь закрутила, но при любой возможности он мчался в деревню — сесть с отцом на бережок. И детское обещание сдержал: привёз отцу и себе дорогущие импортные удочки — лёгкие, углепластиковые, в бархатных чехлах. Выходили с ними, и отец бережно держал полированную рукоять, радуясь за взрослого сына. А потом пришла беда. У Юры обнаружили страшную болезнь, врачи отвели не больше года. Сын бросил город и вернулся в деревню — к отцу. Отец не причитал. Мужчины в их роду не плакали. Отец отвлекал сына как мог: водил за грибами, варил уху, они часами сидели у воды. И казалось, отступила хворь — Юра окреп, заулыбался. Прошёл год, пошёл второй месяц сверх отмеренного срока. Но через год и два месяца беда настигла внезапно: всего за неделю болезнь доконала парня. Юра сгорел на глазах. Похоронили сына на деревенском кладбище у старой сосны. После похорон отец ушёл в себя. Жизнь потеряла всякий смысл. Он заперся в избе, почернел от горя, забросил хозяйство. Годами не разговаривал с людьми — ходил тенью, никого не замечая. Прошло несколько лет. Деревня уже привыкла к тому, что Петрович живёт тенью, ни с кем не здороваясь и никуда не выходя. Но однажды ранним летним утром, когда над рекой ещё только стелился белёсый пар, пастух, выгонявший деревенское стадо в ночное, замер у обрыва. На том самом заветном бережке, под старыми ивами, сидел Михаил Петрович. В старом ватнике, неподвижный, как памятник. Рядом стояло знакомое старое эмалированное ведро. Но дорогих импортных удочек с ним не было. Из сарая он достал те самые две бамбуковые снасти из Юркиного детства — со старой леской и корявыми поплавками из сосновой коры. Отец аккуратно забросил в реку обе удочки. Закрепил их на деревянных рогатинах рядом, как делал это тридцать лет назад. Два грубых кусочка коры мерно покачивались на медленной воде. Но отец сидел совершенно прямо и не отрываясь смотрел только на свой поплавок. За вторым он не следил. Он знал: за тем поплавком есть кому присмотреть. Просто рыбалка — дело тихое. Разговаривать не надо.