На втором этаже бабушкиного и дедушкиного дома была особенная дверь — массивная, тяжела...
На втором этаже бабушкиного и дедушкиного дома была особенная дверь — массивная, тяжелая, с глухим щелчком защелки. Она открывала вход в наш личный летний рай: угловую остекленную веранду, которая на все каникулы становилась нашей спальней и штабом. Веранда огибала угол дома, поэтому окна шли сразу по двум стенам. С утра и до самого заката здесь гостило солнце: оно перетекало золотыми полосами по крашеным половицам, грело подоконники, но жарко не было никогда. Окна всегда держали распахнутыми настежь на улицу. Ветер с улицы то и дело подхватывал легкие ситцевые занавески, закрывавшие стекла лишь до половины, и они парусами выдувались наружу, впуская внутрь гуляющий сквознячок и запах нагретой листвы. Из-за этой спасительной прохлады бабушка так любила прилечь здесь на часок после обеда, пока полуденный зной плавил улицу. Обстановка на веранде была удивительной. На стене в простой рамке строго и загадочно глядела на нас «Неизвестная» Крамского — та самая дама в карете, на бархатных подушках, казавшаяся нам настоящей королевой. Рядом теснились деревянные полки со старыми книгами, не поместившимися в парадную домашнюю библиотеку внизу: пожелтевшие томики приключений, потрепанная научная фантастика, подшивки «Вокруг света». Страницы их пахли сухой бумагой, пылью и тайной. В самом углу веранды стоял большой массивный стол с тяжелыми резными ножками. Он был накрыт темно-зеленой бархатной скатертью с витиеватым обрамлением и шелковой бахромой по краю, доходившей почти до пола. Посреди стола чинно возвышалась керамическая ваза с пышным букетом сухоцвета — бессмертники, сиреневый кермек и колючие синие шарики мордовника, собранные еще в прошлые лета. За этим столом, когда полуденное солнце выгоняло нас с улицы или вечером перед сном, мы обожали азартно перекинуться в «дурачка». Карты с шелестом и стуком летели на мягкий зеленый бархат, кто-то сердито сопел, оставаясь с погонами, а кто-то победно сбрасывал козырного туза. Но главным сокровищем веранды были две тяжелые панцирные кровати. Чугунные спинки с шишечками и тугая металлическая сетка, которая прогибалась со звонким, ни с чем не сравнимым скрипом. Для нас это были вовсе не кровати — это был лучший в мире батут. Взлетать на них под самый потолок, раскачивая пружины до звона, было счастьем, от которого захватывало дух. После бесконечного летнего дня — с речкой, содранными коленками, прятками в лопухах и велосипедными гонками — мы вваливались наверх уставшие до беспамятства. Сначала был священный, неизменный закон: мытье ног. В эмалированном тазике, смывая серую дорожную пыль и травинки с огрубевших пяток, мы фыркали, переминались с ноги на ногу, а потом пулей неслись на свои батуты. Одеяла были легкими, простыни хрустели свежестью. Мы успевали перекинуться лишь парой полушепотных фраз. И сон накрывал мгновенно. Ветер шевелил короткие шторки, далеко за окном сплошной стеной звенели ночные кузнечики, а где-то внизу тихонько тикали старые ходики. А утром не нужен был будильник. Первым просыпался нос: сквозь сон долетал шкворчащий звук чугунной сковороды и густой, сладкий запах горячего теста и топленого масла. Бабушка пекла оладьи. Сон как рукой снимало. Спрыгивая с кроватей, звеня пружинами, босыми пятками выстукивая дробь по ступенькам деревянной лестницы, мы всей гурьбой летели вниз — прямо в тепло нагретой кухни, к бабушкиным рукам, к парному молоку и миске с оладьями, накрытой чистым полотенцем. И так начинался наш очередной самый счастливый день в жизни, о котором мы тогда даже не догадывались, что он — счастливый. Нам просто казалось, что так будет всегда.