Когда маленький человечек растёт, когда день за днём формируется его характер, он всегд...
Когда маленький человечек растёт, когда день за днём формируется его характер, он всегда хочет быть похож на кого-то. На отца — чтобы так же уверенно ставить сапоги у порога и говорить: «Сделаем». На маму — чтобы уметь одним взглядом успокоить, одним словом всё расставить по местам. На героя из сказки — чтобы быть смелым, даже когда коленки дрожат. Для меня таким человеком был дядя. Не из книжки, не придуманный, а самый настоящий, с шершавыми руками, в старой кепке, которую он носил, кажется, всю жизнь. Про его невозмутимость в деревне слагали легенды. И чем больше я росла, тем сильнее мне хотелось хоть чуточку быть такой же спокойной, как он. Чтобы ни ветер, ни ливень, ни чьи-то крики не могли сбить с толку. Чтобы просто идти вперёд — и всё. Одна из этих деревенских легенд до сих пор звучит у меня в ушах, будто бабушка рассказывает её в очередной раз за вечерним чаем. Уж не знаю, где тогда была я — может, меня и не было ещё на свете, а может, сидела где-нибудь на крыльце и грызла краюшку хлеба, пока взрослые собирались на покос. Но история эта жила в доме, передавалась из уст в уста и становилась только крепче от времени. Покос был в трёх километрах от дома. Далеко, но по деревенским меркам — обычное дело. Взяли с собой лошадь, чтобы возить копны. Бабушка поехала верхом — так быстрее. Рядом бежала собачка, маленькая, звонкая, вся из одних нервов и лая. А дядя шёл впереди, спокойно, размеренно, будто не на покос собирался, а просто прогуляться по лесу. И вот среди привычного треска веток, птичьего гомона и топота копыт вдруг раздался этот самый лай — резкий, тревожный, совсем не такой, каким собачка ругалась на кота или гнала курицу. Бабушка, сидя на лошади, вдруг замерла, а потом крикнула голосом, в котором уже звенел ужас: — Тереха, ведь медведь! Собака-то медведя гонит! В этом крике было всё: и страх за себя, и страх за дядю, и внезапное понимание, что мир, такой привычный и родной, в одну секунду стал опасным. А дядя даже не обернулся. Не ускорил шаг, не схватился за ружье, не стал оглядываться по сторонам. Просто спокойно, будто речь шла о чём-то совсем будничном — о дожде, о сломанной телеге, о том, что хлеб забыли взять, — ответил: — Медведь, и что теперь, на покос не идти? И пошёл дальше. Я не знаю, был ли там медведь на самом деле. Может, собака просто почуяла запах, подняла шум из-за лося или даже из-за старого барсука. А может, зверь и правда был где-то рядом, ломал кусты и фыркал, чувствуя запах людей. Но в этой истории для меня важно не это. Важно то, как дядя сказал эти слова. Без бравады, без желания кого-то удивить. Просто как человек, который знает: жизнь продолжается, сено не уберётся само, и если стоять и бояться, то ничего не получится. С тех пор я много раз вспоминала эту фразу. В моменты, когда хотелось просто сесть и заплакать от усталости. И каждый раз в голове звучал этот спокойный, чуть хрипловатый голос: «Медведь, и что теперь, на покос не идти?» Сейчас дяди уже нет. Давно.