Тятя сейчас еще в Тарбаде. А я уже по нему скучаю. Хотя утром торопил всех: ну, скоро п...
Тятя сейчас еще в Тарбаде. А я уже по нему скучаю. Хотя утром торопил всех: ну, скоро поедем? Вот и поехали. Теперь сижу в караван-сарае, из волос песок вычесываю. С утра нашу повозку от посольских отделили. Радогост по описи проверил, все ли на месте, что нам в Академию везти. Санко свои мешочки с новыми травами уложил. А я светильник для Синеоки из своих вещей вынул, чтоб с нами по ошибке не уехал. От Кандзо верховой приехал: тот с новыми борьсеками для моей дружины еще только в Альканаре. Властояр отправил верхового обратно с приказом, чтобы нагоняли нас по дороге. Ежли что, встретимся в Хортене. Тариб с отцом пришел. Турка тоже проводить приехал. И сразу стал хвастать: он, мол, через пару дней выедет, а все равно раньше нас в Академию попадет. У него велбуды выносливые! Я ему: у нас тоже кони не хромые. Санко, правда, буркнул, что повозки у нас не самодвижущиеся, как в вашем мире, их тягать труднее. А на велбудов всю поклажу можно повесить до распоследнего мешка. Короче, поспорили на мешок сладостей: кто позже приедет, тот и угощает. Но условие одно: каждый отряд должен заехать в Академию целиком, со всеми конями, велбудами, повозками. А то знаю я Турку: прискачет один и будет у ворот важничать. В полдень тяте подарок для Синеоки отдал. Показал, где фитилек, как крышечка открывается. Наказал, когда вернется, в тот же вечер зажечь, чтоб Синеока узоры разглядела. Тятя кивнул, сверток принял, а я все стою, объясняю, как его к стене лучше придвинуть. Будто он сам не разберется. Потом матушке поклон передать попросил. Тятя сказал: «Ты грамотку напиши, как доберешься». Я ответил, что напишу, и обнял его. Он меня к себе прижал, по затылку ладонью провел. Я аж и отпускать не хотел. Но Ветерок рядом уж копытом сучит, все собрались... Сел в седло, отъехал, обернулся. Тятя стоит, глядит нам вслед. Помахал ему. А он только завтра домой поедет. Из города долго выбирались. То велбуд поперек улицы встанет, то повозки разъехаться не могут. А за воротами еще сады тянулись, огороды, канавы с водой – тут их арыками называют. Потом и они кончились. Тут я захотел тяте что-то сказать, поворачиваюсь. А рядом Санко едет. Братец на меня взглянул, увидал мою рожу… и молча лепешку протянул. Я отломил кусок. Ехали, жевали. По дороге с куштским купцом сошлись, он ковры вез. На привале один развернул, стал показывать свой товар лицом. Ну, я, конечно, узор сразу стал разглядывать. А он его изнанкой перевернул: вот, мол, куда смотреть надобно. Показал, как шерсть уложена, как край заделан. Другой ковер с виду почти такой же, а работа рыхлая, у края нити расходятся. Тариб тоже встрял: и с посудой, мол, так бывает, начистят до блеска, а дно кривое, на столе миска качается. Сидят вдвоем, толкуют. Я тот край пощупал — и правда, пальцами разницу чуешь. А сверху я б и не приметил. После привала ветер поднялся. Сперва просто пыль по дороге гонял, потом ка-ак понесет! Я голову отвернул, а песок за шиворот набился. Впереди нашу повозку еле видать. Властояр велел на обочину сворачивать, чтоб переждать. И в какую-то боковую колею угодили. Но повозке чуть полог не сорвало, один угол отвязался, хлопает. Ветерок от него шарахнулся. Я спешился, под уздцы держу, а он меня в плечо пихает, домой, что ли, просится? Тариб с возницей полог поймали, притянули наново. Тогда и коник мой успокоился. Слава Вароку, буря скоро унялась, но с дороги мы все-таки сбились. Купец поглядел вокруг и сказал, что эта колея к песчаным выработкам ведет. Пришлось обратно возвращаться. Времени потратили изрядно. Так что теперь я про Туркиных велбудов уж помалкивал. До поселения только под вечер добрались. В караван-сарае коней устроили, умылись, есть сели. А кушты за столом стихами перебрасываются. Один строку скажет, другой ему в ответ. Тариб всем объявил, что я тоже сочиняю. Вот ведь, мог бы сперва меня спросить! Купец про песок пошутил -