СТАРУШКА НАШЛА УМИРАЮЩЕГО ВОЛЧОНКА В ЛЕСУ…
СТАРУШКА НАШЛА УМИРАЮЩЕГО ВОЛЧОНКА В ЛЕСУ… Сруб жался к кромке таежного поселка. Это подворье возвел Степан — мужик суровый и хваткий. Грянуло раскулачивание, хозяина пустили по этапу. Родне повезло: их не погнали вслед. Спасла всех Пелагея, жена Степана. Она разжалобила сельчан, и те вырыли изгнанникам землянку. Пелагея выхаживала больных травами, а односельчане тайно несли провизию. Так текли годы, пока путь травницы не оборвался. Из детей в родных краях осела лишь Антонина. Целительство она отвергла. Ссылаясь на незнание, прятала страх перед тяжким даром. Пелагея на смертном одре предупреждала: — Не лезь в это дело, девка! Но знания дочери вложила — чуяла, роду они послужат. Спустя годы дочь Антонины, Мария, выросла уважаемой женщиной. Председатель выстроил новые хоромы, а прадедовский сруб передал Марии. Семья покинула землянку. Муж Федор на работе горел, а дом саботировал. Как-то полез латать шифер и рухнул. Врачи вынесли вердикт: — Ищи черную одежду. Дни сочтены. Мария обратилась к памяти предков. Бормотала над мужем всё, что подсказывало сердце. Ночью явилась Пелагея, чеканя каждое слово. Мария стала заговаривать зелья, и Федор выжил. Сдержать язык спасенный не сумел. Пошел слух, к воротам потянулись страждущие. Однажды у нее на пороге оказалась мать с мальчонкой. Псы так напугали ребенка, что тот заикался. Привидевшаяся Пелагея отчитала внучку: —Бегом в чащу! Там травы заждались! Утром Мария собирала урожай. Отвары сработали, но душа ребенка металась. Разгадка пришла случайно: под куском отвалившейся штукатурки сверкнул лик. — Батюшки, да это же образ! — ахнул Федор. — Ироды! Святыню замуровали! — сокрушалась Мария. — Деревяшка как деревяшка, — усмехнулся муж. Жена прижала доску: — Не богохульствуй. Это намоленная вещь. Раз явилась, значит, дом охранять будет. Мальчик исцелился и вскоре носился по улице: — Доброго здоровьица, теть Маш! Прятаться не имело смысла. Каждое исцеление вытягивало соки. Она божилась бросить знахарство, но поднимет глаза на Богородицу — силы возвращаются. Жизнь ударила ее, забрав единственного сына. Спасаясь от пустоты, Мария ушла в целительство, понимая: кроме нее, людям не к кому пойти. Поселок вымирал, но среди деревьев она черпала умиротворение. Одним осенним днем, собирая шиповник, она замерла. Из распадка донеслось повизгивание. «Бросили щенка», — подумала Мария. Раздвинув ветки, обомлела. На земле съежился волчонок. Левый бок представлял собой месиво. Кто-то расправился с хищником. — Ну и как мы с тобой будем? — вздохнула Мария. Поняв, что не донесет его, бросилась домой за тачкой. Зверь попытался огрызнуться, но тело не слушалось. Мария переложила подранка в тачку. — Сейчас в тепле окажешься, — баюкала она его. У крыльца дорогу преградила Дарья: — Маша, свят-свят! Волк же! — Пока только волчонок. Посмотри, живого места нет. — Поди, живодеры порешили... Опомнись, это зверь! Поправится — тебя загрызет. — Выхожу, на ноги поставлю, да и верну в лес. — Ты его хоть в дровянике запри. Да ухо востро держи. — Разберусь. Гостя устроила в дровянике. Поняла: нужны антибиотики. Побежала к ветеринару Семену. Тот порылся в шкафу: — Нашлась пара флаконов. Только срок вышел. — Давай какие есть. Сколько с меня? — Оставь. Мою дочку ты вытащила. Слушай, может, глянуть на подопечного? Осмотрев волчонка, ветеринар произнес: — Брось ты это, Маша. Не жилец. Давай пристрелю. Глаза Марии полыхнули: — Я тебя саму пристрелю, душегуб! — Делай как знаешь. Началась битва за жизнь. Буран угасал, но перевязки и отвары сделали дело. Кризис миновал. Буран оказался смирным, привык и начал встречать спасительницу скулением, лизал ладонь. Окрепнув, Буран стал выбираться во двор. Соседи роптали: — Доколе будешь зверя держать? А ну как на людей кинется? Мария понимала, что соседство ненормально, но Буран привязался к ней. Весной все изменилось…