3 — 21 июля 2026 г. в 15:14:50.984
3 Токмя́ и сказала сама себе: «Не перегни палку, Настасья, смирись, может, всё само собой образуется со временем-то, не ты первая, не ты последняя, перемелется — мука буде, а нет, так на нет и суда нет…» Опять же и я сама виновата — проглядела девку-то, проглядела... С ево́ной-то красотой и красоте не рад, кругом один соблазн. Да и Петро-то Кизяк — кобель ещё тот! Потискал чуток, да слово ласково сказал и получил, что хотел в своё удовольствие. Девки, как мухи, липнут на говно, а кому оно нужно? По молодости-то э́нтого не разумеют, а после — слава-то за ними, почитай, всю жизнь впереди них бежит. Из-за бабника э́нтого сколь баб по деревне пострадало, а ему всё неймётся. Кизяк, он и есть — Кизяк! Порода у него така́, и нутро тако́. Ужо и мужики-то наши ту́тошные били его без счёту раз за э́нто дело, а с него всё, как с гуся вода! Малёхо оклейма́тся, синяки сойдут, и опять за своё же… Он и по сию пору ни одной юбки не пропуска́т, кобеляка хренов — уж в ком чё есть! Горбатого могила исправит, разве что… Зинке-то, его супружнице ещё при жизни памятник поставить надобно, как только терпит ево́ные выходки, ума не приложу. Баба видная, а счастья нет, зато ребятёшек ба́ских полон дом. А может, смирилась да привыкла? Ко всему привыка́шь при жизни-то нонешней…» Настасья полежала в раздумье немного, а потом опять стала слёзно молиться: «Ох, Господи, Господи-и, мать честна-а пресвята Богородица! Вот ведь чё я наделала-то, грех-то какой на мне... Прости уж ты меня, окаянную! Ну, так я же не со зла — мне внучка мово́, Ванюшку, до чё жалко стало — ему в ту-то пору всего два годочка от роду было́, малой совсе́ма ещё... А что Гришка-то у меня пьяный дурной, так ты энто сам зна́шь, не мне тебе сказывать — убил бы Тоську сгоряча, и чё тады делать? Остался бы Ванюшка сиротой — Боже упаси! И Гришку-то мово забрали бы опосля под белы рученьки да посадили бы туда, где Макар телят не гонял. И кому бы от э́нтого лучше было, сам посуди?! Вот-вот, то-то и оно… Да если б Петро-то Кизяк держал язык-от за зубами, так и до мово Гришеньки слухи-то бы о Тоськиных шашнях с Петро не дошли, а он, как баба базарная по деревне бахваляться начал. Ну куда ж э́нто годно? Вот тебе и мужик… Ужо молчал бы себе в тряпочку, за язык-то ведь его ж никто не тянул, и меня бы, глядишь, до греха не довёл, паршивец… Что грешна-то, я и сама э́нто понимаю, но душу-то как облегчить теперя, Господи? Ведь душа-то моя ка́жный божий день кровью облива́тся, да ты и сам э́нто зна́шь, каково мне сыну-то родному после э́нтого в глаза смотреть — ведь врагу тако́ не пожела́шь, а я с э́нтим грехом столь лет живу… Уж умирать мне, видать, пора, а смерть ходит около, круги навора́чиват, словно заи́грыват со мной. Да́веча, во сне ко мне пришла без косы — чудно! Через порог то́кмя переступила, да пальцем пригрозила, а после сказала: «Кайся, Настасья, исповедь слышит Бог! В грехе-то вся увязла…» Да как глянула на меня своими глазищами, аж во сне мураши по коже забегали, а, уходя, всё же добавила жалеючи таки́ слова: «Посели ты в душе Христа и не майся боле!». Сон-то до чё жуткий, да ещё и с четверга на пятницу в аккурат. Так и проснулась я, ни жива ни мертва. Встать хочу, а не могу, ноги-то, гли́кося, меня не слуша́тся, ровно деревянными враз стали. Батюшки, думаю, чё со мной тако́? Неужто, паралич схватил? И рукой-то правой пошеве́лить не могу, чтобы перекреститься — страх-то какой! Так до самых петухов-то и долежала. Лежу, думаю грешным делом: отжива́шь ты своё, Настасья! Ох, отжива́шь… Тут болит, там болит, батюшки мои, не жизнь, а маята одна, до чё дожила… Лежу теперя квашня квашнёй, и ничё не сде́лашь — раньше-то смерти не умрёшь, хошь не хошь — терпи, у всех свой срок... Хоть бы не залежаться тока. Пуще пущего душа болит, столь прожито-пережито...