2
2 Лена обхватила голову руками и захлюпала носом. — Болит, что ли? — спросила её мать. — Да-а. Татьяна склонилась над дочкой и, взглянув на ссадину на лбу у виска, сожалея, проговорила: — Синяк будет. Ладно хоть виском не ударилась, а то бы… Сиди. Сейчас за ваткой схожу, «Тройным» одеколоном обработаю, а то мало ли. Нисколько мать не жалеешь. Все нервы с тобой конча́ла. У всех дети, как дети, а эта — ну ничего не понимает. Что не скажу, от неё всё, как от стенки горох отскакивает. Вот наказание-то на мою головушку-у, — запричитала мать. Вскоре она вернулась с куском ваты и пузырьком одеколона. Намочив им ватку, Татьяна несколько раз приложила её ко лбу дочки. Лена взвизгнула от боли. Мать прикрикнула на неё: — Терпи, раз ума нет. Слушалась бы меня, так сейчас бы не визжала, как поросёнок. Ну что мне с тобой делать, а? Наказание ты моё! И Лене опять стало жаль мать. Она заплакала и стала мысленно корить себя: «И правда, почему я её не слушаю? Делаю по-своему и получаю. Теперь вот буду с синяком ходить». Слёзы дочери Татьяну раздражали. — Ну что ты ревёшь-то? Неужто так сильно болит? — с недоверием она смотрела на дочь. — Болит, когда голову наклоняю, — ответила робко она. — Ещё не ба́ще***… — огорчённо проговорила Татьяна, переживая за дочь. — Босоножки снимай, да иди ложись, полежи. — Она чувствовала свою вину, но извиниться перед дочкой не могла. Гордыня ей это сделать не позволяла. Лену мутило. Но она боялась сказать об этом матери. «Подумает опять, что я беременная, и устроит допрос. Знаю я её», — испугалась Лена и решила молчать. Она легла на диван в гостиной. Татьяна, заботясь о ней, принесла мокрое полотенце и, положив его ей на лоб, спросила: — Ну что, легче стало? — Чуть-чуть. — Всё ещё, что ли, болит? — Болит. — Эх, ты… Я тебе, как путной, свои босоножки дала, а ты… На каблуках толком стоять не можешь, так какие тебе босоножки? Ты ж так сама себя изувечишь. Я ж пощёчину-то тебе легонько дала, а ты вон как шаба́ркнулась**** об трюмо, даже зеркало треснуло. Рано тебе на каблуках ходить. Ра-а-но! — Не рано, мам. Не рано. У нас почти все девочки уже на каблуках ходят: кроме Мамкиной и Майоровой. Им мамы не разрешают. — Вот скряги… — Татьяна покачала головой. — У меня вон вас четверо, а ты в дорогих босоножках на платформе по улице выброжа́ешь*****. А они по одной из себя еле-еле вы́родили, а обуть их как следует не могут. — Мам, ну они же одеты и обуты. — А ты за них не заступайся! Я знаю, что говорю. Сказала скряги, что та, что другая — значит, скряги и есть. — Танюш, не заводись. Прошу тебя, нервы побереги, — попросил Иван, продолжая собирать бусинки с пола. — Ой, Вань, — тяжко вздохнула она. — Ну как тут с ней нервы сбережёшь? Ты же сам видишь. — Вижу. Хоть бы опять мозги себе не стрясла, — в раздумьях проговорил он. — Да-а, я ей отрез на платье куплю, и она моментально на ноги встанет, — заверила она мужа. О новом платье Лена даже и не мечтала, понимая, что денег у матери не лишку. Но услышав, воскликнула: — Мам, ну у тебя же денег нет! — Для кого нет, а для родной дочери всегда денег на ткань найду. Куплю, а уж ты сама себе платье сошьёшь. Всё равно же на свадьбу к Вовке в чём-то идти надо. — Да не хочу я на свадьбу, мам. — А тебя никто и не спрашивает: хочешь ты или нет. Сказала пойдёшь, значит, пойдёшь. Поняла? Лена, соглашаясь, кивнула в ответ. — Давно бы так. А то, что ни скажи — всё не слава Богу. Пояснение: ре́знулась* — ударилась, стукнулась конча́ла** — сломала, испортила ещё не ба́ще*** — ещё того хуже шаба́ркнулась**** — стукнулась выброжа́ешь***** — модничаешь © 04. 11. 2022 Елена Халдина, фото автора Все персонажи вымышлены, все совпадения случайны. Продолжение следует