2
2 И тут до Татьяны дошло, что дочь её не слышит. Руки у неё затряслись. Она стукнула несколько раз Лену по щекам, но та так и не открыла глаза. Татьяна не растерялась и налила из крана в стакан холодной водопроводной воды, набрала её в рот и прыснула на дочь один раз, а потом второй. — Ленка, очнись! — умоляла Татьяна, и та вдруг открыла глаза. — Ну, слава те господи! А то уж я не знала, на что и подумать. Что с тобой? Может, скорую вызвать? — Не надо, мам. Мне уже лучше. Слабость только во всём теле, — ответила Лена. Её мутило, но она боялась об этом сказать матери. — Ну ты отдохни тогда. Платьем в другой раз займёмся, ещё время есть — успеем. — Я пойду в ванную, умоюсь. — Я те умоюсь, — повысила голос Татьяна, — ещё в ванной ре́знешься*, потом костей не соберёшь. Даже и не выдумывай. — Она с опаской взглянула на дочь и спросила: — Может, ты пить хочешь? — Спасибо! Нет. — Тебя не подташнивает, случайно? — обеспокоенно задала вопрос Татьяна. — Нет, — слукавила Лена, боясь, что мать опять подумает, что она беременна, и учинит допрос. — Не пойму, что с тобой творится? Неужто ты вчера себе мозги стрясла? Я ударила-то тебя по лицу совсем тихонько. Так ведь? — мать не сводила с неё глаз, ожидая подтверждения своих слов. Совесть её уже стала бо́лько долбить, как дятел по стволу дерева, выискивая, чем бы поживиться. Но дочь молчала, и Татьяна ещё раз настойчиво переспросила: — Что ты молчишь-то? Я же тебя спрашиваю-у! Я ж тебя вчера легонько по лицу ладошкой хлопнула? — Да, — подтвердила Лена и опять положила голову на стол. — Ну, слава богу, ответила, и года не прошло, — обрадовалась мать, почувствовав облегчение. — А то я уж вся испереживалась за тебя. Себя всё корю и корю, второй день подряд. А нервы-то у меня, ты же сама знаешь, какие слабые. Я уж и так успокоительных напилась, чтобы хоть маленько прийти в себя. А ты взяла и сознание потеряла, прям как назло. Как только у меня сердце выдержало — ума не приложу. — Она поднесла ложку супа к губам и положила её опять в тарелку. — Даже вон еда в рот не лезет, а ведь я сегодня ещё толком и не ела. — Не волнуйся, мам. — Да как не волноваться-то? Зеркало треснуло, а это примета нехорошая. Как бы чего худого не случилось. И Лена почувствовала, что худое уже случилось. В подъезде послышался голос бабушки, которая отчитывала по чём свет стоит своего младшего зятя. — Да чтоб тебе ни дна ни покрышки. Э́нто ж надо было такое сотворить с моей Му́сенькой. Раздался голос Юры Бойко: — Да я разве виноват? Она же сама под колёса мне бросилась, когда я из гаража выезжал. В дверь позвонили. Кукушка четырежды прокуковала, требуя открыть дверь. Татьяна подошла и, не спрашивая, открыла. Галина Лысова с порога пожаловалась ей: — Танька-а, Юрка-то меня ведь без кошки оставил. Я без Мусеньки-то моей теперь ведь совсем осиротела-а, — запричитала она, входя в квартиру. — Татьяна, — обратился к ней Юра, — ну хоть ты ей объясни, что я не нарочно это сделал. Кошка — есть кошка. Сама юркнула под колёса, а я даже и не видел. Татьяна облегчённо вздохнула, подумав: «Ну, слава тебе, Господи, кажись, легко отделались. Зеркало-то, видать, из-за Муськи треснуло…» И вдруг Лена с кухни окликнула бабушку: — Баба Галя, твоя кошка жива! Она у тебя на печке спит. — Да не может такого быть… Я же своими глазами видала. — Ты обозналась.