обачьи. На берегу в любую погоду горел костёр. Сидят пацанята в воде до синих губ, пото...
обачьи. На берегу в любую погоду горел костёр. Сидят пацанята в воде до синих губ, потом гурьбой дикарей пляшут вокруг костра, протягивая руки к огню. Чтобы костёр горел целыми днями, нужны дрова, поэтому изгороди близлежащих огородов зияли дырами, как беззубые рты пацанов. На середке купальни была смастырена шикарная нырялка. На торчащий у самой кромки берега пенёк накинуты автомобильные баллоны, на них положена длиннющая доска-сороковка, заткнутая под выворотень. Доску, за стакан разливного вина, привёз возчик Федька. Горсть медяков на вино собирали всем миром. Он же и помог укрепить доску. Переходный возраст здешних мальчишек определялся переплытием старицы и сменой купальни. Жизнь навёрстывала упущенное войной время. На нашей улице подрастало около трёх десятков мальчишек, родившихся после войны и не сильно разбросанных по возрасту. У нас жило девять Вовок, три Витьки, остальные по именам не путались. Невольно вспоминаются милые сердцу, ласкающие сейчас слух безобидные прозвища: «Пузырь», «Кут», «Афоня», «Крыса», «Фантик». «Пельменная» Палочка-выручалочка для мальчишек – пельменная, стоявшая прямо над головой на высоком берегу. Горки хлеба на столах и горчица – бесплатные. Проголодавшись, мы по двое-трое, как домой, бежали в пельменную. Чтобы не мешать посетителям, занимали обычно пустой столик прямо у входа. Словно заботясь о пацанах, на нём всегда стояли две тарелки с хлебом. В пельменной прохладно, пахло деревом некрашеного вымытого пола, фаршем, вином и лавровым листом. Без всякого жеманства, а кого стесняться, здесь к нам давно уже привыкли, выбираем горбушки. На всех, конечно, горбушек не хватает, тогда куски мякиша потолще. Посыпаем ещё тёплый хлеб крупной серой солью и не спеша жуём. Под столом о наши босые ноги, мурлыкая, трётся рыжий местный кот Фома. Он учуял запах старицы и окуньков, которыми мы его балуем. Башка у Фомы с футбольный мяч, от сытой жизни Фома раздобрел до неприличия. Командует в пельменной сердитая на вид, но больше для порядка, буфетчица по прозвищу «Пенза». Каждый день, принимая хлеб, «Пенза» во всеуслышание корит непутёвого Федьку. Тот, нахохлившись воробьём, опустив глаза, покаянно часто-часто кивает головой, как китайский болванчик. В окне раздачи торчат привыкшие к этой сцене старушки, лепившие бараньи пельмени. Выговорившись, «Пенза» добреет и за какие-нибудь будущие заслуги нальёт Федьке гранёный стакан самого дешёвого разливного вина. Фёдор одним махом опрокинет его в рот, поцелует донышко – знай, мол, наших! А серая вислоухая, точно золой перепачканная кобылка, с бойкой кличкой «Муха», получив горбушку черняшки, резво зацокает по пыльной дороге. Довольный жизнью Федька, намотав вожжи на кулак, ухарски покрикивая: «Поберегись!», громко на всю улицу будет петь: «Три танкиста, три весёлых друга, экипаж машины боевой…». Окончание следует