Ойдоп Дамдинович

Ойдоп Дамдинович Заказ пришёл не через галерею и не по рекомендации — он родился внутри, как внезапный спазм в затылке. Владимир Границкий-Гантимур стоял на берегу Ингоды, смотрел, как поднявшаяся мутная вода лижет гальку, и вдруг ощутил: ему необходим портрет. Не просто портрет, а его собственное лицо, но в образе Команданте — в берете и грубой зелёной рубашке и тем прищуром, который зовёт за собой революционные массы. Он никогда не носил беретов и считал социалистический романтизм чуждым своей забайкальской крови. Но мысль вцепилась мёртвой хваткой. Вечером он уже стоял в мастерской читинского художника, сбивчиво объясняя, как хотел бы себя видеть. Заказ не потребовал много времени, и когда Границкий-Гантимур увидел рисунок, у него застучало в висках: «Куба — любовь моя». В тот же вечер комната наполнилась звоном. Это не было слуховой галлюцинацией — Владимир чувствовал звон спиной, позвоночником, будто по позвонкам били серебряные молоточки. А потом пришло озарение. Оно ударило под дых, когда он стоял у окна, глядя на огни Читы, рассыпанные по склонам. Внутри него распахнулась какая-то потаённая дверь, и оттуда хлынул поток — не тёплый, не холодный, а какой-то «иной», заставляющий кожу покалывать, а мысли — искриться. Владимир Границкий-Гантимур заговорил стихами, которых никогда не учил: гортанными, тягучими, о седых хребтах и бескрайней степи. А потом его неудержимо потянуло к карте, висевшей на стене. Две точки загорелись в его сознании алым жаром: Агинское — рукой подать, и Донецк — далёкий, выжженный, измученный, но вдруг ставший таким же родным. Самое странное — Границкий-Гантимур, который в жизни не пел ничего кроме гимна в военном училище, вдруг начал петь. Голос его, низкий, с хрипотцой, выводил протяжные рулады, похожие на хиты развитого социализма. Он продержался три недели, пытаясь заглушить зов работой, книгами, возней с дочками и забоем бройлеров. Но зов был сильнее. И однажды утром Границкий-Гантимур прыгнул в «Джимник» и покатил через сопки — в Агинское. Степь встретила его ветром, пахнущим сухой полынью. Земля здесь была плоской, как ладонь, и небо давило своей синевой. В посёлке он нашёл Гэсэра — старого знакомого, с которым не виделся пару лет. Когда-то давно, при знакомстве, он представился потомком шаманов, но лишённым полного права на свой дар. Владимир не поверил — и зря: предсказанный бурятом перелом ноги всё-таки случился. С тех пор вспоминались его глаза, затянутые лёгкой дымкой, смотрящие как-то сквозь — сквозь стены, сквозь время, сквозь самого Владимира. Они сидели у печки, пили чай с молоком, макая боовы в привезённую сгущёнку. Границкий-Гантимур говорил горячо, захлёбываясь: о портрете, о пении, о двух точках на карте. Гэсэр молчал долго. Потом поднялся, вышел на крыльцо, долго смотрел на степной горизонт, где край неба сливался с землёй в дрожащей дымке. Его лицо, изрезанное ветрами и годами, оставалось неподвижным, только зрачки ширели, словно впускали в себя нечто, скрытое от обычных глаз. Вернувшись, Гэсэр сел напротив и сказал сухо, как веткой треснул: — Ойдоп зашёл в тебя через Команданте. Владимира будто окатили кипятком. Грудную клетку распёрло жаром, в ушах зазвенело, и на мгновение ему почудилось, что он стоит на краю бездны, а на дне её мерцают древние звёзды. Что-то щёлкнуло в самом основании черепа — и мир стал объёмнее, будто он увидел четвёртое измерение. Он ждал, затаив дыхание, что Гэсэр продолжит, что приоткроет тайну этого вселения, этого странного союза команданте и бурятского духа. Но потомок шаманов только качнул головой. Его лицо стало непроницаемым, как скала в тумане. — Больше не могу, — произнёс он. — Обет молчания. Запрет предков. Называй это как хочешь. Владимир рванулся к нему, умолял, подкупал, грозил уехать и порвать с дружбой. Но Гэсэр мягко высвободил руку и отступил на шаг. В его движении была сила стихии, безучастная и вечная. Он не сказал больше ни слова. Вернувшись в Читу, Границкий-Гантимур превратился в одержимца. Он обзвонил всех знакомых этнографов,