Недели через две партия стала дворовым хозяйством вроде клумбы или общей скамейки. Загл...
Недели через две партия стала дворовым хозяйством вроде клумбы или общей скамейки. Заглядывали из соседнего дома. Из окон спрашивали: — Как наши? — Держатся! Геннадий сперва поправлял: — Не де́ржитесь, а проигрываете. Потом перестал. Ему даже нравилось это «наши». Значит, напротив него уже не трое шахматистов-любителей, а весь двор. Шумный, несогласный противник, который спорил сам с собой и каждый день снова собирался против его белых фигур. И чем больше людей становилось по ту сторону доски, тем значительнее казалась Геннадию собственная игра. В конце августа к инженеру Лапшину из второго подъезда приехал родственник. Невысокий сухощавый человек лет сорока пяти, в светлой рубашке с закатанными рукавами. Володька узнал его первым: — Это же гроссмейстер. Аркадий Борисович вышел вечером прогуляться, увидел толпу и подошёл. Ему объяснили правила. — А белые кто? Все посмотрели на Геннадия. Он встал. — Я. Они пожали руки. — Хорошее у вас первенство, — сказал гроссмейстер. — Двор против одного. — Вижу. — Только начали без вас. Прозвучало чуть резче, чем Геннадий хотел. — Конечно, — спокойно ответил Аркадий Борисович. Он не сел во главе стола и никого не оттеснил. Посмотрел позицию, выслушал Илью Матвеевича, потом Володьку. Когда Костя предложил двинуть крайнюю пешку, гроссмейстер вдруг сказал: — А в этом есть смысл. Костя после этого весь вечер ходил именинником. Чёрные сделали тихий ход. Потом ещё один. Никакой грозы не случилось. Не было ни шахов, ни красивых жертв. Просто одну активную фигуру Геннадия обменяли, другую заставили отойти. Его пешки мешали друг другу, белая ладья-шашка застряла у края, коню не находилось хорошего места. После второго такого хода Геннадий увидел: у него плохо. Сдаваться было рано: можно защищаться, менять фигуры, искать ловушки. Но прежде доска открывалась перед ним дорогами, а теперь почти каждая дорога через несколько шагов упиралась в чужую фигуру. — Долго думали? — спросил он. — Минут пятнадцать, — гордо сказал Володька. — Мы теперь организованно. Геннадий посмотрел на Аркадия Борисовича. Тот стоял в стороне и что-то объяснял Сашке, водя пальцем по пустому углу доски. В тот вечер двор разошёлся поздно. Последним ушёл Илья Матвеевич. — Доску убрать? — Оставьте. Старик кивнул и ушёл. Геннадий остался один. Он сидел перед доской, положив локти на колени. Можно было отвести коня. Тогда чёрные займут открытую линию ладьёй. Можно двинуть пешку и выпустить слона, но пешка останется без защиты. Можно поменять ладьи. Это, пожалуй, лучше. Только после размена у чёрных всё равно останется удобнее: король свободнее, пешки крепче, фигуры стоят дружнее. Он снова начал считать. На четыре хода. На пять. Сбился. Начал сначала. На чёрной стороне одна пешка стояла криво — её всегда так ставил Костя. Конь был повёрнут мордой вбок: привычка Володьки. Завтра придёт Сашка с тетрадью. Илья Матвеевич поправит очки. Тётя Клава крикнет издали: «Ну что, наши живы?» Костя предложит что-нибудь невозможное. Аркадий Борисович, может быть, скажет всего два слова. Все они будут играть чёрными. Геннадий долго смотрел на фигуры. Никто ведь их не собирал. Никто не заставлял его садиться одному против всех. Он сам тогда рассмеялся и сказал: «Давайте». И теперь перед ним действительно были все. #душевное_чтение