Я приехал на вызов, а женщина назвала меня своим сыном. Я подумал — бред. Потом она дос...
Я приехал на вызов, а женщина назвала меня своим сыном. Я подумал — бред. Потом она достала медальон Павел притормозил у подъезда на Ленинградской, глянул на номер вызова. Седьмой этаж, лифт работает. Хорошо хоть не пятиэтажка без лифта, как вчера. Ноги ещё ныли после той смены. Он взял сумку, поднялся. Дверь приоткрыта, в щели виднелось бледное лицо пожилой женщины. Павел привычно представился, шагнул в прихожую. Пахло валерьянкой и чем-то ещё — старыми обоями, застоявшимся воздухом. — Что случилось? Женщина молча смотрела на него. Павел достал тонометр, присел на край продавленного дивана. — Давление проверим. Как самочувствие? — Паша, — тихо сказала она. — Ты ведь Паша? Он вздохнул. Такое бывает. Пожилые люди путают, видят в чужих лицах родных. Иногда это начало деменции, иногда просто одиночество. — Павел Сергеевич, да. Руку, пожалуйста. — Нет, — женщина качнула головой, глаза у неё были ясные, но полные слёз. — Ты мой Паша. Мой сын. Павел застыл. Сумка выскользнула из рук, глухо стукнула об пол. — Простите, вы, наверное, перепутали. У меня мама живёт в другом районе. Сейчас проверим давление, хорошо? Женщина медленно поднялась, прошла к комоду. Достала маленькую коробочку, протянула дрожащей рукой. — Открой. Внутри лежал медальон. Старый, потёртый, с тонкой цепочкой. Павел щёлкнул замочком. Внутри — фотография. Мальчик лет пяти, в полосатой футболке, с выбитым передним зубом. Он улыбается в камеру, прищурившись от солнца. Павел похолодел. Эта футболка. Он помнил эту футболку. Она была любимой, мама — приёмная мама — зашивала ей дырку на плече, а он орал, что больше никогда её не наденет. — Где вы это взяли? — Я сняла тебя сама, — женщина села рядом, и Павел почувствовал, как у неё дрожат колени. — Летом девяносто первого. У бабушки в деревне. Ты упал с качелей, зуб выбил. Ревел до ночи. Павел сглотнул. Он помнил тот день. Помнил кровь, боль, как мама — та, которую он всегда называл мамой — держала его на руках и шептала, что всё пройдёт. Но он не помнил деревню. Не помнил никакую бабушку. Всё, что было до пяти лет, было смутным, как чужой сон. — Вы ошибаетесь, — сказал он глухо. — Я вырос в приёмной семье. Меня усыновили в четыре года. Моя мать от меня отказалась. — Я не отказывалась! — женщина схватила его за руку, крепко, до боли. — Я никогда не хотела! Меня заставили! Он сказал, что убьёт тебя, если я не уйду! Павел отшатнулся. — Кто? — Твой отец. — Голос её сорвался. — Я выходила за него совсем девчонкой. Он казался хорошим. А потом начались запои. Драки. Он бил меня, а потом начал бить и тебя. Ты был совсем маленький, и я боялась, что однажды не успею. Я пыталась уйти, но он находил. Говорил, что я никуда не денусь, что он найдёт нас где угодно. А потом... — она закрыла лицо руками. — Потом он пришёл пьяный, схватил тебя за горло. Я кричала, он отпустил, но сказал: если я не исчезну сама, он убьёт нас обоих. И я... я поверила. Павел сидел неподвижно. В ушах звенело.