Белая рубашка.
Белая рубашка. Бывает, живёт человек рядом с тобой годами. Ты вроде бы знаешь о нём всё: как он по улице идёт, как у калитки топчется, как кашляет по утрам. Заранее знаешь, что он скажет в ответ на любой вопрос, и кажется, что человек этот прочитан тобой от первой до последней страницы. А потом он сделает самую малость, пустяк какой-нибудь, - и ты вдруг понимаешь, что душа у него глубокая. Только запрятана так далеко, что и сам он про неё забыл. Вспомнилась мне на днях одна история. Дело было в восьмидесятые годы, здесь же, в нашем Заречье. Жизнь в деревне тогда кипела, клуб работал исправно. А уж если приезжали артисты из района с концертом - это для всех был настоящий праздник. Завклубом от руки афиши рисовал и на магазине вешал. Женщины доставали из шкафов лучшие платья, гладили их с вечера, а мужики даже у крыльца старались лишний раз не материться - культурное мероприятие всё-таки. Жил у нас тогда Степан, тракторист. Было ему в ту пору лет сорок, но выглядел он старше. Знаете, бывают такие мужики, которые словно сразу стариками рождаются. Тихий, сутулый, вечно в промасленной телогрейке, взгляд всё время в землю опущен. Слова от него лишнего не дождёшься. Спросишь его о чём-нибудь, а он только кивнёт или хмыкнет глухо, махнёт своей тяжёлой рукой и дальше пойдёт. Жена его, Зинаида, баба была громкая, видная и хваткая. Жизнь в деревне, сами знаете, тяжёлая. Хозяйство большое: корова, поросята, огород. Вот Зина и привыкла всё на себе тащить, а заодно и Степаном своим командовать, как несмышлёным подростком. Она его пилила не то чтобы со зла или от дурного характера. Просто по привычке. Привыкла за годы, что муж в доме вроде мебели: вещь полезная, нужная, но внимания на неё обращать не обязательно. Сказала дров принести - принёс. Сказала картошку спустить в погреб - спустил. А что у него там на душе - кого это в повседневной суете волнует? И вот как-то захожу я в наше сельпо. Чай у меня закончился, тот самый, индийский, «со слоном», если помните. Захожу, а у прилавка Степан стоит. Сразу видно - после смены в бане отмывался. Волосы мокрой расчёской гладко зачёсаны, лицо чистое, но от куртки всё равно соляркой и мазутом тянет. Стоит он, переминается с ноги на ногу, и просит нашу продавщицу Тоню показать ему рубашку. Ту самую, что на верхней полке за стеклом лежала. Белую-белую, в прозрачном шуршащем пакете, с аккуратным карманчиком на груди. Тоня даже рот открыла от удивления. Глазами хлопнула, но рубашку достала и на прилавок положила. Степан её в руки взял. Осторожно так держит, бережно, будто она стеклянная и от одного неловкого движения разбиться может. Посмотрел на неё молча и говорит тихо: - Беру. Тоня ему покупку в пакет складывает и так по-доброму, светло улыбается: - Ну, Стёпа, ты её как наденешь - вылитый начальник будешь, честное слово! Тебе очень пойдёт. Степан на это ничего не ответил. Только покраснел густо, до самых корней волос. Расплатился торопливо, прижал пакет к груди, словно великую ценность, и вышел из магазина. А на следующий день иду я с вёдрами к колонке за водой. Смотрю - Зинаида у забора с соседками стоит. И смеётся. Громко так, заливисто, на всю улицу, только смех этот какой-то колючий, неприятный. - Ой, бабоньки, мой-то дурень удумал! - вещает Зина, всплескивая руками. - Рубаху белую вчера купил! Представляете? Соседки головы в её сторону повернули, слушают. - В сорок лет наряжаться надумал, на концерт пойдёт, - не унималась Зинаида. - Я ему так прямо и сказала: куда ты, пень сутулый, вырядился? В президиум, что ли, садиться собрался? Только воротник белоснежный своей шеей немытой испачкаешь! Женщины у забора засмеялись вместе с ней и потихоньку разошлись по своим делам.