— Мы с отцом решили, что дачу вы продадите и отдадите деньги нам, — заявила мать на сем...
— Мы с отцом решили, что дачу вы продадите и отдадите деньги нам, — заявила мать на семейном совете🔻 — Мы с отцом решили, что дачу вы продадите и отдадите деньги нам, — заявила мать на семейном совете, аккуратно промокнув уголки губ бумажной салфеткой. В кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как в старом холодильнике вибрирует реле, готовясь запустить компрессор. За круглым столом сидели четверо: Анна Сергеевна, держащая спину так прямо, словно за ней стоял невидимый школьный инспектор, её муж Николай Васильевич, прятавший глаза в полупустой кружке остывшего чая, их старший сын Илья и его жена Ольга. На клеёнке, в центре, стояла вазочка с сушками — простая, дешёвая, купленная ещё в советском универмаге. Ольга медленно опустила чашку, боясь, что фарфор предательски звякнет о блюдце. Она перевела взгляд на мужа. Пальцы Ильи, лежавшие на коленях, судорожно сжались в кулаки. На костяшках темнели въевшиеся следы машинного масла — он до позднего вечера возился в депо со слесарным инструментом, торопясь закончить смену, чтобы успеть на этот самый чай. — Повтори, мам, — глухо произнёс Илья. — Я, наверное, ослышался. — Ничего ты не ослышался, сынок, — Анна Сергеевна говорила ровно, тем особым педагогическим тоном, которым сорок лет вдалбливала ученикам правила правописания в районной школе. — Я сказала совершенно отчётливо. Дачу в Сосновке нужно продать до конца октября. Земля сейчас ещё в цене, к зиме спрос упадёт, а деньги нужны немедленно. Мы всё взвесили с отцом. Николай, скажи ему. Николай Васильевич тяжело вздохнул, поёрзал на шаткой табуретке и потёр заскорузлой ладонью лысину: — Ну… мы же как лучше хотим, Илюша. Чтобы справедливо было. — Справедливо? — переспросила Ольга, чувствуя, как внутри закипает горячая, колючая волна обиды. — Анна Сергеевна, вы в своём уме? Какую дачу? Ту самую, которую мы с Ильёй шесть лет по брёвнышку поднимали? — Вот именно ту самую, Оленька, — мать даже бровью не повела, лишь холодно скользнула взглядом по её линялому домашнему халату. — Земля оформлена на Николая Васильевича. Документы у нас. И участок этот колхоз выделял отцу за тридцать лет работы на тракторе, а вовсе не вам. То, что вы там что-то строили, — ваша добрая воля. Никто вас за руки не тянул. — Что-то строили?! — голос Ильи сорвался, дрогнул и наполнился хрипотой. — «Что-то»? Папа, ты помнишь, что там было шесть лет назад? Гнилой сруб пятидесятых годов, провалившаяся крыша и крапива в человеческий рост! Там даже электричества не было, столб завалился в канаву! Мы с Олей каждую копейку туда несли. Все мои премиальные, все её декретные, отпускные! Я по субботам на попутках доски возил, спину сорвал на фундаменте, лежал пластом две недели! И теперь ты сидишь и говоришь, что мы её продадим? Кому деньги? Зачем? Анна Сергеевна нахмурилась, поджала тонкие губы и положила ладонь на край стола: — Не повышай голос на мать. И не смей попрекать нас тем, что делал на нашей земле. А деньги нужны твоему брату. Павлику. — Павлику… — выдохнула Ольга, и это прозвучало не как вопрос, а как горький приговор. Павел был младшим сыном. Гордостью семьи, вечной надеждой, баловнем судьбы, которому всё давалось легко и ни за что не приходилось отвечать. Павлик поступил в институт — родители оплачивали репетиторов. Павлик бросил институт — родители помогли устроиться в коммерческую фирму менеджером. Павлик решил жениться — свадьбу гуляли три дня в ресторане, а Илья с Ольгой в тот год ютились в съёмной комнате на окраине и считали рубли до получки. — А что случилось с Павликом? — сдавленно спросил Илья. — Опять уволился? Или бизнес новый открывает?