Записка в шоколадной свинке разлучила Инну Ульянову с Ширвиндтом
Записка в шоколадной свинке разлучила Инну Ульянову с Ширвиндтом Я часто думаю о том, как причудливо складываются судьбы людей, которых я никогда не знал лично, но чьи истории слышал от общих знакомых, из мемуаров, из случайных разговоров в театральных кулуарах. Одна из таких историй — про Инну Ульянову и Александра Ширвиндта. Она вспоминалась мне всякий раз, когда я видел старые фотографии студентов Щукинского училища — юных, сияющих, еще не ведающих, что жизнь разведёт их по разным берегам. Инна выросла в семье, где не было ни грамма богемы. Отец — горный инженер, мать — дорожный строитель. Но после войны, когда семья вернулась в Москву, всё переменилось: отец получил высокий пост заместителя министра угольной промышленности, и они поселились в доме на Можайском шоссе, где целых три подъезда занимал цвет «Мосфильма». Инна с подружками замирали, когда мимо проходила Макарова под руку с Герасимовым, а рядом селились Пырьев с Ладыниной. Бабушка ворчала, что артисты таскают с её балкона котлеты, а сама Инна, тощая девчонка с белесыми косичками, смотрела на эту красоту и понимала: её в кино не позовут никогда. Но сказала себе с детским упрямством: «Всё равно стану артисткой». Она потом смеялась, что если бы не отчаяние от собственной неказистости, возможно, и не пошла бы в театральный. Родители считали, что её не примут, и отец, пытаясь успокоить мать, говорил: «Посмотри на дочь, куда ей в артистки! Лучше пусть в горный институт, туда без экзаменов». Инна так испугалась перспективы всю жизнь возиться с породами, что с утроенной злостью начала репетировать стихи. Она пришла в Щукинское училище и с таким пафосом читала Ходасевича про «грошовый дом свиданий», что комиссия давилась от смеха, но пропустила её дальше. На одном из туров её отозвал в сторону красивый студент. Он сказал: «Малышка, не говори больше “я з Москвы”, а то выгонят». Инна, впечатлительная до ужаса, прибежала домой, заперлась в ванной и всерьёз стала думать, как ей покончить с собой. Она перебирала варианты — выброситься из окна? Но вдруг мимо пройдёт поэт Сергей Михалков, который знал её по двору и однажды хохотал, когда она звала собаку: «Чухрик, Чухрай, ко мне!» — «Почему не Пырьев?» — давился смехом Михалков. Инна представила, как будет неэстетично лежать на асфальте, и передумала. К счастью, это была минутная глупость. Она поступила, да ещё и стала получать сталинскую стипендию, потому что занималась как одержимая. В те годы на курсе вместе с ней учились Ширвиндт, Державин, Лановой, Стриженов. Мужики на загляденье, а Инна всё ещё чувствовала себя цыплёнком-заморышем. Грудь у неё появилась только к третьему курсу, и только тогда мальчики начали обращать на неё внимание. Она рассказывала, что они с подругами были книжные романтики, ничего, кроме поцелуев, себе не позволяли. И Ширвиндт, красавчик Шура, однажды подложил ей в карман жакета шоколадную свинку. Она тогда строчила конспект по истории КПСС и отмахнулась от него, а потом нашла в кармане шоколадку и растрогалась. Так начался их нежный, целомудренный роман. Они гуляли по набережным, целовались в подъездах, сидели в кафе-мороженых. Шура писал ей стихи, дарил цветы, и все вокруг были уверены, что они поженятся. Инна была дочкой большого начальника, «элитной принцессой», как её называли в группе. Однокурсники любили собираться у неё дома — там всегда были диковинные орешки и заграничные конфеты, которых в обычных магазинах не видывали. Ширвиндт вспоминал, что она была яркой индивидуальностью, а они все — нищие студенты, греющиеся у чужого богатства. Наверное, это и подкупало. Но на четвёртом курсе случилось то, что всё перевернуло. Их отправили с концертами в Баку. Инна простудилась в дороге и осталась в общежитии, а товарищи уехали на выступление. Шура забежал к ней перед отъездом, сунул шоколадку и велел поправляться. Инна, растроганная такой заботой, развернула обёртку и обнаружила внутри записку. Но почерк был не Шурин. Чьей-то женской рукой было