Степан Ильич очнулся под утро. Открыл глаза и зажмурился от яркого электрического света... — 7 сентября 2026 г. в 13:23:38.602
Степан Ильич очнулся под утро. Открыл глаза и зажмурился от яркого электрического света. Потолок был ровным, белым. Пахло мандаринами и чем-то жареным. Он попытался сесть, но тяжелое ватное одеяло придавило его к кровати. — Лежите-лежите, — раздался мягкий женский голос. — Вам нельзя двигаться пока. Грейтесь. На табуретке рядом сидела молодая женщина в смешной фланелевой пижаме с котятами. Она смотрела на него без страха или брезгливости. В ее взгляде было беспокойство. — Где я? — У соседей, — улыбнулась Катя. — Вы чуть насмерть не замерзли там, у своего забора. Мы вас подобрали. Я температуру сбила, сейчас тридцать восемь. Организм борется. Следующие три дня Степан Ильич провел у них. На четвертый день приехал участковый — обеспокоенные редкие прохожие заметили распашную калитку старика и вызвали полицию. А следом прикатил сын. Черный глянцевый кроссовер остановился у перекошенных ворот. Из машины вышел Игорь — высокий, в дорогом кашемировом пальто, пахнущий парфюмом и успехом. Он брезгливо переступил через лужу у порога нового дома соседей. Игорь вошел в гостиную, скользнув взглядом по интерьеру, словно оценщик. Его глаза остановились на отце. Степан Ильич сидел в глубоком кресле, которое ему придвинули поближе к камину. На коленях у него устроилась маленькая дочка Артема и Кати — трехлетняя Машка. Старик неуклюже заплетал ей косичку из волос куклы, а девочка заливисто смеялась. Рядом стояла Катя и протягивала старику блюдце с дымящимися оладьями. Сын смотрел на эту сцену несколько секунд, и уголок его губ дернулся в пренебрежительной усмешке. — Так, — вместо приветствия сказал Игорь, бросая ключи от машины на стол. — Пришел в себя? Хорошо. Мне нужно продать твою землю. Риелтор ждет внизу деревни. Подпиши доверенность, я оформлю сделку, деньги пополам. И собирайся. Заберу тебя в город, поживешь в пансионате для ветеранов, там уход. Эту халупу завтра снесут бульдозером, нечего позориться. Все замерли. Степан Ильич медленно поднял голову. Посмотрел на сына — холеного, чужого, пахнущего деньгами и холодом. Потом посмотрел на свои руки — морщинистые, в пигментных пятнах, бережно придерживающие детские пальчики. Затем его взгляд встретился со взглядом Артема. Мужик смотрел на Игоря спокойно, даже с легкой жалостью, положив руку на плечо маленькой дочери. Старик аккуратно снял детскую ручку со своей ладони. Встал. Кресло жалобно скрипнуло. — Нет, — сказал он тихо, но так, что эхо отозвалось от стен. — Ничего ты продавать не будешь. Земля эта моя. И дом мой. Я здесь живу. — Папа, прекрати этот цирк! — поморщился Игорь. — Какой живешь? Ты инвалид! Ты понимаешь, сколько стоит гектар в этом направлении? Тут коттеджный поселок строить можно. Тебе какая разница, где доживать — в бараке или в приличном санатории у озера? — Разница есть, — Степан Ильич вдруг слабо улыбнулся, кивнув в сторону Маши, которая тянула к нему ручки. — Вот теперь я смотрю. И вижу, что нужен. Топить есть кому, вон какой хозяин растет. А дров у меня теперь целый лесовоз — Артему спасибо, привез вчера КамАЗ, сложили в два ряда. Так что иди, Игорь. Езжай. У тебя там своя жизнь, стройка, бизнес. Тебе отец-бедняк ни к чему, одни расходы. А я здесь останусь. Отцом буду. Или дедом. Игорь открыл рот, хотел что-то возразить про наследство, про документы, про маразм, но посмотрел на жену. Та лишь виновато пожала плечами — мол, сами видишь, бесполезно. Он презрительно цокнул языком, развернулся на дорогих туфлях и вышел, громко хлопнув дверью. Когда черный кроссовер скрылся за поворотом, забрав лишь старую картонную коробку с пожелтевшими фотографиями, которые Степан разрешил забрать («Память все равно в голове, а не в бумаге»), Катя подошла к старику. Глаза ее блестели от непролитых слез радости. — Степан Ильич, мы так рады, что вы будете нам родным! — прошептала она, крепко обнимая старика за сухие плечи. — Оставайтесь столько, сколько захотите. Живите с нами. Нам так не хватало отца...