Истории о любви и не только

собакой. Он был лодкой, переправляющей самое ценное через реку боли. Они выбрались наверх, на темную, пустынную дорогу. Пес сделал еще несколько шагов и тяжело рухнул на асфальт. Сил больше не было. Он закрыл глаза, ожидая, что сейчас его стащат, прогонят, ударят. Мальчик сполз на землю, упал на колени рядом и вдруг обнял Пса за шею, прижавшись мокрой щекой к его уху. — Спасибо, — прошептал он. — Я думал, ты меня бросишь. Я думал, собаки злые. А ты… ты самый сильный. Пес открыл один глаз. Он не понимал слов, но он чувствовал вибрацию в горле мальчика, чувствовал тепло его рук. Он вяло вильнул хвостом, стукнув им по мокрому асфальту. Вскоре послышался вой сирен и свет фар. К ним бежали люди с фонарями. Пес инстинктивно хотел отползти, скрыться в тени, но мальчик вцепился в него нам…

Последний подъём. Рассказ Его звали просто Пес. Ни у кого не было времени давать ему кличку, а сам он давно забыл, как его окликали в той, другой жизни, где пахло теплым молоком и хозяйскими руками. Теперь его миром был старый бетонный мост на окраине города, картонная коробка под сваями и вечный, сосущий холод в пустом желудке. Шерсть свалялась в грязные колтуны, на левом ухе белел рваный шрам, а левая задняя лапа ныла к каждой перемене погоды. Пес доживал. Он знал это собачьим, древним знанием: когда тело перестает быть инструментом для выживания и становится лишь обузой, пора уходить в самую глухую тень и тихо ждать конца. Он больше не лаял на машины и не гонял кошек. Он просто лежал, положив морду на лапы, и экономил каждое движение. В тот ноябрьский вечер моросил ледяной дождь. Вете…

Вдруг со стороны реки, где давно не было ни одной живой души, раздался треск мотора. Не ровный гул современного автомобиля, а именно надсадный, чихающий треск старого «Урала». Степан замер со спичкой в руке. Треск приближался, переваливаясь на колеях разбитой дороги. Мотоцикл вылетел из-за поворота, ослепив фарами окно. Заглох. Хлопнула дверца. На крыльцо, тяжело дыша, поднялся мужик лет сорока, в камуфляже и болотных сапогах. — Дед Степан? — спросил он, смахивая пот. — Я из района. Из сельсовета нового. Насилу нашел, навигатор сдох. Степан молча смотрел на него, прижимая к губам окурок. — Мы тут, дед… — мужик переступил с ноги на ногу, мял в руках кепку. — Мы программу запустили. «Возрождение малых территорий». Субсидии дают. Земли-то у вас тут — золото, не то что наши бетонные п…

Последний в деревне. Рассказ Солнце в тот августовский день садилось неохотно, цепляясь багровым краем за верхушки старых елей. Пахло сухой полынью, пылью и скошенным, уже начавшим преть клевером. Степан сидел на прогнившем крылечке своего дома, который давно перестал быть домом. Крыша просела, обнажив черные ребра стропил, словно грудную клетку мертвой коровы. Одно окно было заколочено горбылем, а во втором, единственном уцелевшем, отражалось умирающее небо. Степан смотрел на свое отражение — седой, сгорбленный старик в выцветшей рубахе, и не узнавал себя. Куда делся тот крепкий, шумный мужик, который тридцать лет назад на своих плечах закатил сюда, на угор, сруб из лиственницы? Деревня умирала вместе с ним. Когда-то здесь было сорок дворов. По утрам мычали коровы, брехали собаки,…

— Замуж-то так и не вышла? — вдруг спросил он, сам не зная зачем, просто чтобы заполнить густую тишину. — Куда мне, — тихо ответила Нюра, не поворачиваясь. Все смотрела в окно. — Я после войны с мамкой осталась. Отца под Ржевом… сам знаешь. Потом мамка слегла, инсульт ее разбил. Я за ней двадцать лет ходила. Какие уж тут женихи. Да и не искала. Мне и так хорошо было, в своих книжках да с детишками. Первоклашки мои сейчас кто где… Катька Соколова в Москве кардиологом, Мишка Рыжий на Дальнем Востоке капитаном ходит. Пишут иногда. А потом вот… одна. Она сделала глоток. Горячий чай с карамелью пах детством. Плечи ее под тяжелой вязаной кофтой, которую она сама связала еще в семидесятых, наконец перестали мелко трястись. — Ложись, — сказал Михалыч, поднимаясь. — Я тебе в маленькой комнате п…

Спи, Нюра. Рассказ В деревне Ключи не было магазина. Был ларек «Товары повседневного спроса» в соседнем селе Заречье, до которого по раскисшей глине осенью идти было километра три. Поэтому, когда в октябре зарядили холодные, свинцовые дожди, а у бабы Нюры кончился сахар, спички и, самое страшное, лавровый лист для единственной радости — соленых огурцов, она решила ждать. Ждала она три дня. На четвертый утром выглянула в окно, перекрестилась на темный угол с иконами, где строго смотрел Никола Угодник, повязала поверх пухового платка еще один, старый, клеенчатый, взяла свою клюку с резиновым набалдашником, из-под которого давно проглядывало темное от времени дерево, и пошла. Дождь кончился, но небо висело так низко, что, казалось, цеплялось за верхушки старых елей. Грязь чавкала, засасы…