В 1942 году швею обвинили в краже ткани для военных госпиталей. На суде она призналась,...
В 1942 году швею обвинили в краже ткани для военных госпиталей. На суде она призналась, но попросила распороть подол платья начальницы цеха и оттуда посыпались детские письма с фронта Соня стояла у окна фабричного кабинета. В мастерской за пропажу отвечали строго: ткань предназначалась для белья раненым. — Я взяла, — сказала она. Начальница цеха Антонина Васильевна спросила, не собиралась ли Соня шить себе. Она почти весь паёк отправляла младшему брату в детский дом. — Завтра материалы передадут следователю, — сказал заведующий. — Назовёте сообщников — это учтут. Соня покачала головой. Мастер Павел Ильич осмотрел отрезы: на кромке каждого была красная нить — крестики через десять сантиметров. — Это не складская маркировка, — заметил он. — Она и поставила, чтобы выносить частями, — отрезала Антонина. Вечером Соню заперли в кладовой. Павел принёс воды. — Красная нить зачем? — спросил он. — Чтобы дети не перепутали. Она отвернулась. Павел вспомнил мальчишек из детдома, приходивших к мастерской с письмами на фронт и уходивших с пустыми мешками. Ночью он отправился в детдом. Воспитательница показала наволочки и рубашки для малышей. — Соня шила: бельё износилось, а брала она только обрезки. — Под её койкой нашли целые отрезы. — Не наши. Обрезки она отмечала красной ниткой, чтобы дети знали, где чьё. До рассвета Павел проверил журнал: украденная ткань была без меток, а крестики появились после изъятия. Кто-то смешал отрезы с тем, что Соня уносила в детдом. Антонина пришла в платье; из шва торчал красный волосок. Павел попросил осмотреть платье. — Вы предлагаете раздеть начальника из-за слов воровки? — рассмеялась Антонина. Соня подняла глаза. — Не из-за слов. Распорите левый подол. Там не ткань. Я сама его зашивала. Антонина шагнула к двери, но заведующий преградил путь. Павел поддел шов. Из подола выпала пачка писем с адресом детского дома и именем ребёнка: «Мама, я жив», «Тётя, забери меня», «Папа, напиши». Ни одного ответа дети не получили. В конвертах лежали деньги, сведения о родных и просьбы отправить детей к ним. Антонина отвечала за почту: забирала вложения и прятала письма, способные привести к переводу детей. Детский дом давал мастерской дополнительный паёк и рабочих. Излишки ткани Антонина списывала как испорченные и обменивала на продукты. Платье сшила из такого отреза, а недостачу свалила на Соню, спрятав письма в подоле. — Почему вы взяли на себя кражу? — спросил Павел. — Потому что обрезки тоже нельзя было выносить, — ответила она. Соня боялась, что детдом лишат помощи, воспитательницу арестуют, а детей распределят. Её брат жил там же, и Антонина обещала после признания «воровки» остальных не тронуть. Следствие началось, но Павел добился, чтобы указали: Соня использовала отходы к списанию. Показания и письма изменили решение. Соню не отправили в лагерь, а перевели в госпитальную мастерскую под надзор. Антонину арестовали за хищения и сокрытие корреспонденции. На фабрике наладили сбор обрезков для детдома, а письма вручили адресатам. Одно предназначалось Сониному брату. Отец писал, что жив, служит связистом и разыскивает детей. Через военкомат связь восстановили. До встречи оставалось два года, но теперь у мальчика был адрес. Павел навещал Соню: жалость она переносила плохо. Весной 1944 года пришло извещение о гибели отца. Соня прочитала его, сложила по старым сгибам и вернулась к машинке: она шила рубаху раненому однофамильцу. После войны Соня стала закройщицей. На изнанке детской одежды она оставляла стежок красной ниткой. Павел спросил, что он означает. — Чтобы не перепутать чужое и своё, — ответила она. — Особенно когда кажется, что никто не заметит. Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!