Стрелочки — так стрелочки. Маменькин сынок или сыночкина мама?
Стрелочки — так стрелочки. Маменькин сынок или сыночкина мама? Синий бархат ночи, будто театральный занавес, опустился на холмы. Тишина. Покой. И только низкий грудной голос Арианны нарушал эту идиллию, отдаваясь эхом среди уснувшей природы. — Я живу на отголосках Флоренции, — она коротко хохотнула. — Каждый день полтора часа туда, полтора обратно... Но оно того стоит. Это были мои первые месяцы в Италии — всё внове, иногда непонятно, иногда странно, но неизменно удивительно. Страна, где каждый поворот дороги — открытка, а каждый разговор — новелла. Погружение в такую атмосферу — лучший способ освоить итальянский язык: здесь язык живёт не в учебниках, а в жестах, взглядах, в самой повседневности. К Арианне я попала случайно: у нас оказались общие друзья, один из тех непредвиденных вечеров, которые запоминаются на годы. Мы сидели на террасе перед её роскошным трёхэтажным домом. Стол ломился от яств — три вида примо, несколько видов секондо, за ними торжественной вереницей последовали изысканные десерты и фрукты. Арианна расставляла блюда с нескрываемым удовольствием, с той особой итальянской серьёзностью, с которой здесь относятся к еде и гостям. Сразу было ясно: она из тех хозяек, для которых накрытый стол — это язык любви. Арианне под шестьдесят. У неё элитное агентство по найму персонала, и в её речи то и дело мелькали названия знаменитых модных домов — небрежно, как упоминают старых знакомых. Женщина с историей, с характером, с той итальянской витальностью, от которой немного захватывает дух. Но удивило меня совсем другое. Мы засиделись. Шёл уже третий час ночи, тёплый воздух пах жасмином и остывшим кофе. Заметив наше смущение, она вдруг говорит: — Мы вообще поздно ложимся — часа в три, в четыре. Так что не волнуйтесь. В жизни столько интересного — всё нужно успеть! Она на секунду умолкла. — Вот когда выйду на пенсию, пойду в университет. На адвоката учиться. Всегда мечтала. Когда ещё исполнять мечты, как не на пенсии? Я смотрела на неё и думала: энергия, планы, Флоренция на горизонте, мечты на потом — и это «потом» совсем не звучит как отговорка. Оно звучит как обещание себе. — Сейчас, правда, некогда. Работы много. Да и сын..., — голос потеплел, — вроде бы взрослый уже. И девушка у него замечательная. Но разве она позаботится о нём так, как я? Она не спрашивала. Она констатировала — с улыбкой, в которой не было ни тени сомнения. — Я к ним прихожу почти каждый день. Рубашки, знаете ли, не так тщательно выглажены, как нужно. И еда какая-то пресная. Нет-нет, я не жалуюсь и не ругаюсь... Боже упаси. Я просто беру и делаю. Рубашки переглажу, чтобы стрелочки — так стрелочки. Суп сварю нормальный. Ну а что? Она развела руками с видом человека, которому всё совершенно очевидно. — Самая лучшая мама в мире — это как раз про меня. Ночь... Где-то внизу, в долине, мерцали огни — не то деревня, не то просто звёзды, упавшие с неба. Я держала в руках бокал и думала о том, что только что услышала. Вот она — женщина, которая мечтает об университете на пенсии, которая работает на износ, живёт, как она выразилась «на отголосках Флоренции», не спит до четырёх утра и успевает радоваться каждому дню. Женщина с масштабом. С размахом. С жаждой жизни. И каждый день она едет к взрослому сыну — гладить его рубашки. Есть в этом что-то невыносимо узнаваемое и невыносимо итальянское одновременно. Та особая порода любви, которая не умеет отпускать — не из-за контроля, а просто потому что иначе она не знает как. Любовь, которая приходит с кастрюлей супа и утюгом, любовь деятельная, неугомонная, абсолютно искренняя. И сын, надо полагать, ест пресный суп своей девушки. И ждёт маму. Потому что куда деваться от самой лучшей мамы в мире?