Выжил, чтобы любить — 4 марта 2026 г. в 12:10:33.209
Выжил, чтобы любить Снег стремительно нарезал в тусклом небе спирали. Вверх ли, вниз ли? Точно было одно: кружево из хрустальных снежинок было самой динамикой. Все в движении. Все вращалось. Как вращались и комната, где он устроил свой оперштаб. Небольшой, но безмерно уютный рабочий стол. Будто бы из говорящего, настолько живого вишневого дерева. Небольшой, но вместительный шкаф. И его одр. Просторный, что было так кстати: неужели он знал, что будет именно лежа проводить большую часть своих дней? Чувствовал спинным мозгом? Улавливал чакрами? Читал между строк книги жизни? Он склонялся к тому, что это была промыслительная случайность. А над ним нависала тяжелая, неприхотливая люстра, походившая на аскетичную молекулу. Писарь снова прищурился, наводя прицел на снежинки. Нет, не неженка, просто устал. Март - что декабрь Меж лугами и горным альпийским хребтом, месяца различить не так просто: переменчивая и по-своему довольно суровая погода в Баварии приучает всех местных не делать прогнозов. Летом может быть дождь и промозглые девять градусов. И зимой может так и не выпасть снег. Зато ветер будет роднить июль с январем. Потому настоящая метель под крики мартовских кошек не смущали его. Почему бы и нет? Просто здесь, на Руси, амплитуда температур намного больше - что подстать местным бескрайним широтам. Переменчивость же менее выражена: говорить об отсутствии стабильности в Необъятной - самонадеянно и неуместно. Вот и писарь стал более чем стабилен: каждое утро он просыпался с трудом. Каждый завтрак давался ему через силу. Большую часть его пищи составляли пилюли. После завтрака ему становился нехорошо. И из этого нехорошо, почти без выходных, и рождался его первый текст. После отдыха пополам с борьбой за ясное сознание он рожал второй текст. А в удачные дни даже третий. Но под вечер он был похож на ветхой белье после стирки: весь вы катышках, выцветший, и помятый - как бы бережно его не отжимали. Снежностью Вдалеке ему слышалось лето. Оно мельком всплывало в дырявой памяти. Зелень, солнце, игривые собаки. Самолеты в сторону отпуска. Короткие одежды на горячих прохожих. Все это непременно случится, а пока нужно было набраться терпения и дожить до того, как утихнет рвотный рефлекс. Тошнота была вызвана не прекрасной метелью. Это буйство гормонов, бой за уровень сахара в пределах разумного, и больной мозг в контузиях. Может быть, роль сыграли расстройства и огорчения. Ведь лежачего не так сложно обидеть. А лежачего со скачками давления и настроением, которое троило как изношенный двигатель, и тем более. Иногда ему удавалось оседлать бурю смутных эмоций, страхов, и опасений. Иногда же они седлали его. И ярмо густой тьмой накрывало его рваную душу. Было снежно и немного прохладно. Он смотрел на снежинки, которые вращались при всем желании более мерно чем предметы вокруг него, и затихал. Он был полон надежды, хотя и зажат спазмом. А что писать-то? Чтобы ты не писал, выйдет всегда о смерти или любви. Будь то песня, картина, книга, поэма. Все грехи сводятся к оголтелой гордыня. А вся жизнь к чувству любви, делам как его следствие, и рождению в Вечность. Либо же к делам нелюбви - и погибели. Он писал и пародии, и сатиру, и оды, и простецкие байки. Мог писать о понравившемся ему фильме, или же о значении песен одной страшной группы на R. Он бывал легок, иногда более приземист. Порой более раним, откровенен. Всегда честен с читателем. И старался всегда передать небезразличие. Ту самую Соль Земли, без которой жизнь бы остановилась. Почему? Потому, что он знал край, за которым наступит конец. Выжил чудом. Выживал не без труда. И любил через силу. Но всегда от души. Сколько он еще, быть может, напишет? Неважно. Все, что мог, он уже написал. Своими словами. В меру возможностей. Будет ли продолжать? Обязательно. До последнего - даже если придется писать еще целые полвека. @izgermanii