На восьмом месяце беременности я каждую ночь уходила из собственной постели и спала в а...
На восьмом месяце беременности я каждую ночь уходила из собственной постели и спала в автомобиле. Так решил мой муж: мои боли и бессонница мешали ему отдыхать перед работой... В ту ночь электронные часы показывали 2:47. Я лежала, боясь пошевелиться, хотя спину словно стянули железным обручем. Ребёнок сильно толкнулся под рёбра, и мне пришлось зажать рот ладонью, чтобы не издать ни звука. За последние часы я несколько раз меняла положение, поправляла длинную подушку и четырежды ходила в туалет. Удобнее не становилось. Возвращаясь в спальню, я старалась обходить скрипучие доски. Максим раздражённо вздохнул. Даже не открывая глаз, он накрыл голову подушкой, словно одного моего присутствия было достаточно, чтобы испортить ему ночь. А ведь в первые месяцы беременности он был другим. Разминал мне ступни, приносил тёплый чай, шутил, что дочь уже стала главной в доме. После моего ухода в декрет его забота постепенно исчезла. Максим начал злиться из-за коммунальных счетов, моих перекусов и каждой мелочи. Больше всего его выводило из себя то, что ночью я постоянно ворочалась. — Сколько можно двигаться? — резко спросил он за несколько дней до этого. — Я пытаюсь устроиться. У меня болит спина. — Тогда пытайся тише. Мне утром вставать. Я промолчала. На последнем осмотре врач сказала, что у меня растёт давление. Она особенно подчеркнула: хроническая бессонница может навредить не только мне, но и ребёнку. Однако дома я не произнесла об этом ни слова. Мне уже было страшно делиться с мужем своими проблемами. Любая жалоба вызывала у него такой взгляд, будто я специально усложняла ему жизнь. В 3:04 Максим внезапно поднялся на локте. — Извини, — тихо сказала я. — Малышка толкается, а поясницу просто разрывает… — Иди спать куда-нибудь ещё. Он протянул руку к тумбочке, схватил ключи от автомобиля и кинул их рядом со мной. — Сиденья раскладываются. Я решила, что ослышалась. — Ты серьёзно? У меня уже восьмой месяц. — А что такого? Квартиру оплачиваю я. Мне нужно работать, значит, мне нужен сон. Ты находишься дома и можешь отдыхать днём. Потом он добавил, что несколько недель в машине со мной ничего не сделают. Эти слова будто лишили меня последней опоры. Я могла спорить, плакать, напомнить о ребёнке. Но внутри была только пустота. Подхватив подушку, я вышла из квартиры и медленно спустилась по трём лестничным пролётам. На улице стояла тяжёлая августовская жара. Я устроилась на заднем сиденье и до рассвета ждала, что Максим одумается. В 6:34 пришло сообщение: «Можешь возвращаться». Он не попросил прощения и не поинтересовался, как прошла ночь. А вечером всё повторилось. Очень скоро я привыкла каждый день около десяти спускаться с подушкой к автомобилю, а утром ждать разрешения подняться домой. Я скрывала это от всех. Когда врач увидела показатели давления и спросила, удаётся ли мне отдыхать, я улыбнулась и ответила утвердительно. Она долго смотрела на меня, словно чувствовала неправду. По утрам Максим был спокойным и ласковым. Готовил завтрак, насвистывал, целовал меня в лоб. Казалось, ночного изгнания никогда не происходило. Сидя в темноте под уличным фонарём, я пыталась убедить себя, что слишком чувствительна. Может быть, виноваты гормоны? Может, ничего ужасного не происходит? Ответ появился прошлой пятницей. Около двух ночи в салон ударили яркие лучи фар. На соседнее место медленно заехал серебристый кроссовер. Я напряглась и положила руку на живот. Через несколько секунд в окно три раза постучали. Обернувшись, я увидела женщину в накинутом поверх ночной одежды халате. Она смотрела на мою подушку, на огромный живот, на моё измученное лицо — и стремительно бледнела. За стеклом стояла мать Максима…