«— Я также дал клятву однажды, — неожиданно сказал дон Хуан.
«— Я также дал клятву однажды, — неожиданно сказал дон Хуан. Звук его голоса заставил меня вздрогнуть. — Я обещал отцу, что я буду жить, чтобы уничтожить его убийц. Я носил в себе это обещание долгие годы. Теперь обещание изменено. Я не интересуюсь больше уничтожением кого-либо. Я не ненавижу мексиканцев. У меня нет ненависти ни к кому. Я знаю, что бесчисленные пути каждого пересекаются в его жизни. Все равны. Угнетатель и угнетенный в конце встречаются, и единственное, что преобладает, — это то, что жизнь была слишком короткой для них обоих. Сегодня я чувствую печаль не потому, что мой отец или моя мать умерли так, как они умерли, а потому, что они были индейцами. Они жили как индейцы и умерли как индейцы и никогда не знали, что они были прежде всего людьми.» - Отдельная реальность. Этот фрагмент раскрывает переход от обусловленного человеческого эго к видению видящего. Здесь дон Хуан показывает, как личная трагедия, которая обычно формирует вечную травму и жажду возмездия, растворяется перед лицом осознания природы бытия. Трансформация мести и клятвы. Обычный человек строит свою идентичность вокруг обид, ран и чувства несправедливости. Молодой дон Хуан поклялся отцу уничтожить убийц, это была классическая клятва долга, ненависти и кровной мести. Она могла бы стать смыслом всей его жизни. Но он говорит: «Теперь обещание изменено. Я не интересуюсь больше уничтожением кого-либо». Воин не держится за старые решения, если они были продиктованы иллюзией и чувством собственной важности. Изменение клятвы здесь не слабость и не предательство памяти отца. Это осознание того, что ненависть привязывает человека к обидчику крепче любой цепи и пожирает всю личную силу, необходимую для осознания. Уравнитель-смерть: «Угнетатель и угнетенный в конце встречаются». В социуме существует дуализм: палач и жертва, завоеватель и порабощенный, сильный и слабый. Но когда в уравнение входит смерть, социальные роли мгновенно стираются. И мексиканский солдат, стрелявший в безоружных, и умирающий в вагоне индеец яки равны перед лицом безжалостной бесконечности. Смерть не делает различий по рангу, национальности или правоте. Единственный общий знаменатель их судеб «жизнь была слишком короткой для них обоих». Осознание этой краткости лишает ненависть питательной среды. Ненависть требует веры в то, что враг обладает абсолютной субъектностью и бессмертным триумфом. Но когда ты видишь, что враг такое же смертное, хрупкое существо, несущееся в ту же пропасть небытия, ненависть сменяется отрешённым пониманием. Ловушка социальной идентичности: «Они жили как индейцы... и никогда не знали, что они были прежде всего людьми». Это кульминационная мысль отрывка и один из главных тупиков человеческого существования по Кастанеде: Идентичность как тюрьма. Родители дона Хуана были заперты в своем «индейском описании мира». Они страдали, голодали, вели войну и умирали строго в рамках навязанного или унаследованного шаблона как представители угнетённого племени яки. Потеря универсальной природы. Они никогда не осознали, что до всех ярлыков (индеец, мексиканец, бедный, богатый, раб, господин) каждое существо это светящийся кокон, таинственное проявление жизни, способное осознавать бесконечность. Они прожили и умерли в рамках социальной программы, так и не прикоснувшись к тайне своего подлинного бытия. Дон Хуан не предал память отца. Он выполнил обещание «выжить» на гораздо более глубоком уровне. Отец сказал «выживи», имея в виду биологическое выживание тела сына. Дон Хуан услышал: «выживи как сознание». Не дай смерти (ни физической, ни метафорической смерти в роли жертвы) победить твой потенциал быть чем-то большим. «Они никогда не знали, что они были прежде всего людьми» — эта фраза звучит парадоксально, потому что слово «люди» здесь используется не в социальном смысле (Homo Sapiens), а в магическом. «Человек» здесь = существо, способное осознавать свою бесконечность. Способное видеть эманации Орла. Способное выйти за пределы описания мира, навязанного племенем,