Жила тогда на нашей улице, аккурат через три дома от медпункта, Надежда. Фамилия у нее ...
Жила тогда на нашей улице, аккурат через три дома от медпункта, Надежда. Фамилия у нее была простая - Белова, и сама она была женщина тихая, незаметная, как тень от березы в полдень. Работала Надя в сельской библиотеке. Зарплату им тогда не платили месяцами, а если и давали, то, прости Господи, калошами, водкой или крупой затхлой, в которой жучки уже завелись. Мужа у Нади не было. Как уехал на «севера» за длинным рублем, когда дочка еще в пеленках пищала, так и сгинул. То ли новую семью завел, то ли пропал в тайге - никто не знал. Тянула Надя дочку, Людочку, одна. Жилы рвала, по ночам сидела за швейной машинкой. Она у нас мастерица была, - лишь бы у Людочки колготки были без дырок и банты в косах не хуже, чем у других. А Людочка росла... ох, девка, огонь. Красивая - спасу нет. Глаза синие, как васильки, коса пшеничная, стан тонкий. Но гордая была - страсть. Стыдилась она их бедности. Обидно ей было. Молодость же, ей цвести хочется, на дискотеку бегать, а тут сапоги третий год клееные-переклеенные. И вот пришла та весна. Выпускной класс. Самое время, когда девичьи сердца трепещут, мечты строятся. Зашла как-то Надя ко мне давление померить. Было это в начале мая, черемуха только-только цвет набирала. Сидит на кушетке, худенькая, плечи острые под застиранной кофточкой торчат. Семеновна, - говорит тихо, а сама пальцы нервно переплетает. - Беда у меня. Людочка на выпускной идти не хочет. Истерики закатывает.Чего так? - спрашиваю, манжету на ее тонкой руке затягивая.Говорит, не пойду позориться. У Ленки Зотовой, председательской дочки, платье с города привезли, импортное, пышное. А у меня... - Надя вздохнула так тяжело, что у меня аж сердце защемило. - У меня даже на ситец денег нет, Семеновна. Все запасы за зиму подъели.И что думать планируешь? - спрашиваю.