Великая театральная идея: в МХТ снова ушел в отрыв Николай Рощин со своим спектаклем «Д...
Великая театральная идея: в МХТ снова ушел в отрыв Николай Рощин со своим спектаклем «Дон Кихот». Часть I (Часть II) Собственно говоря, на сцене - не столько Дон-Кихот, сколько споры о том, как его ставить: спектакль посвящен 135-летию Михаила Булгакова — автора инсценировки «Дон Кихота» Сервантеса и представляет собой известную экстраполяцию того, как могли бы поставить этот спектакль во времена Булгакова. Как и в любой экстраполяции, точность по мере удаления от известных точек падает, но работу Рощина это не только не портит - скорее, даже украшает. Рощин заходит с козырей, конечно, и не просто ставит аккуратную классику в красивой оправе, но дает шумный, нервный, многослойный разговор о самом театре — о его ремесле, его памяти, его смешной и гордой обреченности. Это спектакль, в котором Сервантес и Булгаков не просто соседствуют, а словно спорят друг с другом сквозь время, а на сцене при этом словно на гигантском ткацком станке сплетается не иллюстрация к литературе, а живая, подвижная, местами дерзкая театральная ткань. Ощущение ткацкого станка рождается с первых же минут: Рощин буквально строит воплощение огромного сценического механизма, который не скрывает своих костей. Серые конструкции, подъемники, фуры на колесах, лестницы, экраны, спуски, ручные лебедки, переодевания на глазах у зрителя — все это не фон, а сама нервная система спектакля. Театр здесь демонстрирует собственную кухню, свои шестеренки, свой труд. И в этом есть почти мейерхольдовская прямота: зрителю показывают не только историю, но и то, как она делается. Словно сам театр зашел на авансцену и сказал: вот мои руки, вот мои доски, вот моя пыль, вот моя вера. Илья Козырев в роли режиссера, исполнителя роли Дон Кихота и самого идальго делает очень тонкую вещь: он не играет героя-икону и не уходит в карикатуру. Его Кихот сначала почти мальчишка — тонкий, легкий, упрямо открытый миру, с тем опасным и прекрасным доверием к жизни, которое всегда предшествует поражению. По мере того, как реальность его перемалывает, он меняется: в нем появляется сухость, жесткость, почти болезненная сосредоточенность. В финале это уже не просто мечтатель, а человек, который прошел через унижение и все равно не отказался от себя и своего видения мира. Козырев ведет эту линию без нажима, но с очень точным чувством трагической постепенности. Иван Волков в роли Санчо — не бытовой спутник и не комический «здравый смысл» при безумце-хозяине. Его Санчо — плотный, собранный, земной, но при этом вполне театральный человек, который не столько приземляет Дон Кихота, сколько сшивает полотно спектакля по местам разрыва, не давая ему расползтись под напором времени. Волков играет не слугу, а соратника — человека, который и лебедки крутить умеет, и сценической механикой управлять, и стать в нужный момент голосом внешнего мира. Ирина Пегова — одна из главных точек притяжения. Она легко проходит путь от усталой, почти бытовой актрисы до гротескной, почти дьявольской фигуры и делает это с тем редким артистическим бесстрашием, когда комизм не отменяет внутренней трагедии и надлома. У нее получается не просто игра в маски, а постоянное перетекание одного состояния в другое: то смешная, то жалкая, то страшная, то трогательная. Янина Колесниченко дает своей героине грубую властность, которая постепенно оборачивается почти инфернальной силой. Вера Харыбина как театральная матрона — не столько музейная дама из прошлого, сколько живая память о старом театре, в которой есть и ирония, и участие, и нежность к молодым безумцам. Полина Романова — очень точная, прозрачная Дульсинея/Альдонса: в ней есть то самое свечение, благодаря которому мечта у Кихота не выглядит пустой фантазией. А Алексей Варущенко с его крокодилом - а на сцене появляется и это, очень внушительное, кстати, земноводное - своей странной пластикой и превращениями добавляет спектаклю почти карнавальную, но немного ужасающую энергию. #МХТ #Дон_Кихот #Николай_Рощин Подпишись на «КУЛЬТУРНЫЙ ШОК»