ГОРЬКИЙ МЁД 124 — 29 сентября 2026 г. в 06:00:03.667
ГОРЬКИЙ МЁД 124 Начало Илья был потрясён. Он столько месяцев пытался вырвать Марию из собственного сердца, заставлял себя не думать о ней, знал, что она принадлежит Евгению, — и теперь именно Евгений просил его о том, о чём сам Илья боялся даже подумать. — Обещай! — снова крикнул Евгений. Илья вскочил, шагнул вперед шагнул вперёд. — Не оставлю. Обещаю. Следователь побагровел. — Что вы себе позволяете?! Увести! Вы, господин Сокольский, похоже, совершенно не понимаете своего положения. Евгения вытолкнули в коридор. Дверь захлопнулась. Илья ещё несколько секунд стоял, не двигаясь. — Сядьте, — раздражённо приказал следователь. Он не услышал. Перед глазами всё ещё было лицо Евгения в дверях. — Господин Неретин! Илья наконец сел, но уже не воспринимал ни вопросов, ни замечаний. Его трясло от пережитого. В голове звучало только одно: «Не оставляй Машеньку. Обещай». В камеру он вернулся совершенно разбитым. Там, в одиночестве, каждая секунда очной ставки начала возвращаться с мучительной ясностью. Взгляд Евгения. Его ответы. Упрямое «я». То, как он перебивал, когда речь заходила об Илье. То, как брал на себя даже то, что можно было разделить между всеми участниками. И вдруг смысл происходившего стал очевидным. Евгений выгораживал его. Не случайно. Не из одной дружбы. Он делал всё, чтобы Илья вышел на свободу. Тот самый Илья, которого когда-то ревновал к Марии. Человек, которого собственная любовь к Машеньке превратила в соперника. Теперь Евгений сам просил его быть рядом с ней. Илья сел на узкую кровать и закрыл лицо руками. Чем дольше он вспоминал допрос, тем яснее становилось: Евгений уже понимал, что его собственное положение почти безнадёжно. И потому пытался спасти хотя бы одного из них. Не только друга. Человека, которому он мог доверить Машеньку. Илья поднял голову. — Господи… Теперь многое стало понятно. Почему Евгений так настойчиво признавал свою вину. Почему торопился отвести её от Ильи. Почему, едва появилась возможность сказать хотя бы несколько слов без разрешения, он заговорил не о себе, не о суде, не о родителях. О Марии. Илья долго сидел неподвижно. Он любил её по-прежнему. Как ни старался убедить себя в обратном, как ни пытался вырвать это чувство, оно не исчезло. Но теперь рядом с любовью появилось другое. Обещание. Данное человеку, который, возможно, только что сознательно сделал всё, чтобы Илья вышел на свободу вместо него. После очной ставки дело, до тех пор казавшееся единым, словно раскололось надвое. Имена Неретина и Сокольского ещё стояли рядом на первых страницах следственного производства, ещё повторялись в одних и тех же показаниях, однако между ними уже появилась тонкая, почти незаметная черта. Для Ильи она означала надежду на свободу. Для Евгения — начало пути, с которого ему, возможно, не суждено было вернуться. Следователи не поверили в полную непричастность Неретина. Он бывал на собраниях, читал запрещённые сочинения, знал о намерении распространить обращение и не сообщил властям. Но ни одного списка, написанного его рукой, не обнаружили. В его кабинете не оказалось перечней получателей, правил тайного общества или приготовленных для передачи рукописей. Даже замечания, сделанные им на полях воззвания, свидетельствовали против обвинения в деятельном участии: Илья возражал против тайных союзов, предупреждал о последствиях и требовал исключить строки, которые могли быть истолкованы, как призыв к заговору. ** Через две недели Петра Константиновича Неретина вызвали в III отделение. Его приняли не сразу. Почти два часа он просидел в холодной приёмной, где на стене мерно тикали часы, а чиновники проходили мимо, не поднимая глаз. Пётр Константинович знал, что решение уже принято, однако не понимал, спасли его сына или вызвали лишь затем, чтобы объявить приговор. Когда дверь наконец открылась, он поднялся так резко, что трость выскользнула из руки и с сухим стуком упала на паркет. За письменным столом сидел чиновник с усталым, совершенно бесстрастным лицом. Перед ним лежала тонкая папка — несравнимо тоньше