Это утро 19 января началось не с морозной тишины, а с мерного гула производственного це...
Это утро 19 января началось не с морозной тишины, а с мерного гула производственного цеха. Лента конвейера, словно бесконечная река, несла очищенный сельхозпродукт, заполняя сетки под прицельным взглядом Раима. В воздухе висело странное смешение времен. Глядя на Раима — требовательного, справедливого, вечно ищущего «слабые места» в рабочем процессе своим внимательным взглядом — я невольно провалилась в видение. Перед глазами возник юный Сосо: худощавый парень в закопченной хатке Гори. Маленькое оконце, зашторенное лоскутом со светло-голубым узором, и те самые кожаные сандалии — единственная роскошь в нищете. В нем чувствовалась та же порывистость и скрытая сталь, что я видела сейчас в движениях нашего бригадира. — Раим, а ты знаешь, что напоминаешь мне кое-кого? — спросила я, когда он встал рядом, профессионально подхватывая ритм операций. — У тебя ведь день рождения 26 декабря? — Кого? — буркнул он, не отрываясь от дела. — Сталина. Цех на мгновение будто замер, а потом взорвался смехом Иры, которая под аккомпанемент «Альхамдулилях» выдала невероятную имитацию индюшиного крика: «гл-гл-гл!». И в этот момент хаос праздничного Крещенского утра взял свое. Рука, словно завороженная ритмом ленты, подвела. Резкая боль, коллапс, мгновенное осознание травмы. Мир сузился до пульсирующей точки. Раим, в чьих глазах на секунду мелькнуло то самое «сталинское» оживление, коротко бросил: — Иди отдохни. Присев я рассмеялась в голове крутился наш короткий диалог об эпосе и о личности. А кто знает почему Сталин вопросительно - оживился Раим? Ведь Шота Руставели писал когда-то: «Лишь добро одно бессмертно, зло подолгу не живёт». И в этом суровом цеху, среди лязга металла и ледяного воздуха января, эти слова казались единственным верным ориентиром. — Почитай «Витязя в тигровой шкуре», Раим, — прошептала я, уходя с линии. — Там все ответы.