Я всматривалась в даль, где зеленела озимь, — ровными, спокойными волнами уходила она к...
Я всматривалась в даль, где зеленела озимь, — ровными, спокойными волнами уходила она к горизонту. «Смотри, Ева, за окном озимь зеленеет…» Они с дочкой возвращались домой из Ростова — уставшие, но не пустые: в этой усталости было что‑то правильное, выстраданное. Дорога всегда собирает мысли, раскладывает их по полочкам, а сегодня мысли сами тянулись к одному дню, к одной дате. В голове у меня всё крутилось: какой сегодня день по народному преданию? И вдруг вспомнила — Параскева‑пятница, бабья заступница. Сегодня Ильинская пятница — день особый, «заветный», как говорили в старину. В народе её почитали как самую опасную из всех пятниц в году: верили, что в этот день земля и вода держат особую силу, и любое резкое движение, любая тяжёлая работа могут эту силу потревожить. Корни этого верования уходили в те самые «тёмные времена» становления русской народной веры — времена, когда мир казался живым, дышащим, полным тайных знаков. Церковь долго старалась смягчить эти страхи, связать почитание пятницы с образом святой мученицы Параскевы. Но народ, как это часто бывает, не стал выбирать между старым и новым — он слил оба образа воедино. Так и осталась Параскева‑пятница и христианской заступницей, и почти божественной «водяной и земляной матушкой», которую ставили в один ряд с самим Ильёй‑пророком — громовником, повелителем гроз и молний. В Ильинскую пятницу нельзя было молотить, толочь, жечь камни, вообще браться за тяжёлую работу. Об этом напоминали даже документы давних лет: например, в записи крестьян Тавренской волости 1590 года чётко перечислялись запреты. Люди верили: нарушишь — и беда не заставит себя ждать. Говорили, что ребёнок, зачатый в этот день, может вырасти вором, разбойником, пьяницей или чародеем, а то и вовсе родиться глухим или немым. Звучит страшно, но в этих словах жила не только угроза — в них была и забота о будущем, попытка уберечь род от беды. А тем, кто соблюдал запреты и держал пост, сулили награду: крепкие лошади в хозяйстве, лёгкие роды, благополучие в доме. Девушки молились Параскеве‑пятнице о скором женихе, но именно в Ильинскую пятницу о замужестве не просили — день был слишком серьёзным, слишком «заветным» для лёгких желаний. В Белоруссии и Малороссии к пятницам привязывали особые свадебные обряды: пекли хлебец «лежень», вечером в пятницу переносили приданое в дом жениха — словно передавали из рук в руки не просто вещи, а саму судьбу. При этом в разных землях почитали разные «особые» пятницы: перед Рождеством Богородицы, Зелёными святками, Вознесением… Где‑то традиция держалась крепче, где‑то духовенству удавалось её ослабить — как, например, в Смоленске и столице Белоруссии. Но даже апокрифические тексты, которые пытались умалить значение поста в Ильинскую пятницу, не смогли поколебать веру людей. Запреты и обычаи жили в памяти народа и сохранялись вплоть до второй половины XIX века. И вот сегодня, возвращаясь домой, я вдруг почувствовала, как эти старые представления не кажутся мне чужими. В них было что‑то от бабушкиного дома: от мягких перин, от герани на окнах, от лампадок, которые зажигали на праздники. В них жила забота о семье, о детях, о будущем. А ещё сегодня нас ждала одна особенная вещь — Библия, которая уже давно прибыла в пункте выдачи. Я хотела, чтобы эта книга стала для нас с дочкой чем‑то большим, чем просто сборник текстов. Хотела, чтобы она стала семейной, той самой нитью, которая не даст почувствовать себя оторванными от рода, от памяти.