Знаете, я тут долго думал… Мы ведь с вами удивительные существа. Мы живем с абсолютной,... — 30 июня 2026 г. в 10:38:42.406
Знаете, я тут долго думал… Мы ведь с вами удивительные существа. Мы живем с абсолютной, железобетонной уверенностью, что мир — это норма. Ну, вот этот чаек по утрам, ипотека на двадцать пять лет, свежий асфальт во дворе — это норма. А война, катастрофа, какой-нибудь Везувий — это досадное недоразумение. Форс-мажор. Нас же предупредили, ну не может мир сломаться прямо в четверг! А история… История, зараза такая, смотрит на нас сверху и тихонько хихикает в кулак. Потому что всё ровно наоборот. Война — это константа. Это нормальное, привычное состояние этого безумного мира. А мир — это так… Короткий перекур. Пятиминутка, пока у них там, наверху, патроны закончились или подписи на пергаменте подсыхают. Но человек! Человек — велик в своем оптимизме. Точнее, в своем диагнозе. В психиатрии это называют «синдромом нормальности». Я бы назвал это проще: «Та ладно, пронесет!». Вспомните Помпеи. Семьдесят девятый год нашей эры. Вулкан бабахнул. Три дня! Три дня, граждане, на город сыпется пепел. Настоящий, серый, горячий пепел. Что делает нормальный помпеец? Он что, собирает чемодан и бежит в Неаполь? Щас! Он выходит на балкон, отряхивает тунику и говорит жене: «Слушай, Глафира, Везувий что-то расчихался. Но ты парниковую пленку не снимай, огурцы сгорят. И давай третий этаж достраивать, зря я, что ли, рабочим аванс отдал?». И строит! Строит дом, который завтра накроет пятиметровым слоем магмы. Зато при деле. Перенесемся в тысяча восемьсот двенадцатый. Москва. Наполеон уже под Можайском. Французская артиллерия по ночам спать не дает. Что делает московское дворянство? Паникует? Уезжает в Саратов? Нет! Они устраивают балы. Обсуждают, что Бонапарт, конечно, корсиканское чудовище, но шарлотка у него на родине — пальчики оближешь. Купцы завозят новые шелка. «Наполеон войдет? В первопрестольную?! Да вы с ума сошли, у меня же контракт на поставку овса до девятнадцатого года!». В итоге уезжали в исподнем, когда Кремль уже горел. Зато до последнего дня — культурная программа. Лето четырнадцатого года. Европа. Газеты пишут о «вечном мире». Экономика цветет так, что аж пахнет. Строятся транснациональные железные дороги. Банкиры потирают руки. В воздухе пахнет сиренью и… порохом. Но сирень пахнет сильнее. Кто будет думать о мобилизации, когда путевки в Баден-Баден уже оплачены? В августе по этим железным дорогам поехали танки. Но в июле все очень целеустремленно строили планы на отпуск. И, конечно, сорок первый. Самый страшный, самый наглядный наш диагноз. Граница. До рассвета осталась пара часов. Немецкие танки завели моторы, их слышно за три километра. Пограничники шепотом передают: «Идут!». А в ответ сверху: «Не поддаваться на провокации. У нас пакт. Продолжать плановое строительство оборонительных сооружений… по графику, утвержденному в третьем квартале». И люди играли свадьбы. И люди красили заборы. Забор — это ведь так надежно. Если забор свежий, танк же постесняется через него ехать, правда? Мы не хотим слышать. Нам пепел за шиворот сыпется, а мы продолжаем утверждать проект ландшафтного дизайна. Это не просто глупость. Это защита. Психика — она ведь нежная, она не вмещает в себя мысль, что завтра всего этого — вот этих штор, этого кафе, этой курсовой работы — может не быть. Психика говорит: «Строй дом. Пока ты кладешь кирпич, ты бессмертен». Так как же быть? Рецепт один, и он невкусный. Надо перестать верить в «авось». Надо научиться включать холодный, циничный автомат, когда на горизонте начинает дымить. Если пошел пепел — бросай мастерок, хватай паспорт и беги. Не надо достраивать веранду. Веранду ты достроишь в следующей мирной паузе. Если, конечно, научишься вовремя замечать, что перекур окончен.