Рукопись, найденная в архивах Енисейской губернии
Рукопись, найденная в архивах Енисейской губернии Из путевых дневников надворного советника, землемера Н. А. Вельяминова, 1898 год. Случилось это в конце ноября, когда настоящая сибирская зима уже вступила в свои права, сковав Енисей тяжелым, сизым льдом, а тайгу укрыв саванным снегом. Наша изыскательская партия, отправленная для картографирования казенных лесов близ золотоносной речушки, зазимовала на старой заимке купца Астафьева. Вечер выдался глухой, безветренный. Мороз давил такой, что бревенчатые стены зимовья то и дело гулко стреляли, словно кто-то снаружи бил по ним обухом топора. Внутри же было натоплено до духоты. Под потолком чадила керосиновая лампа, бросая желтые, беспокойные тени на неструганые доски стола. На столе, среди разложенных старых карт и полевых дневников, исходил паром пузатый медный самовар. Нас было трое: я, мой помощник — молодой студент из Петербурга, и наш проводник, местный промысловик Илья. Илье было около тридцати, но выглядел он старше: лицо, обветренное, задубленное морозами и солнцем, густая борода и цепкий, тяжелый взгляд человека, привыкшего больше слушать лес, чем говорить с людьми. В тот вечер Илья сидел в углу, неспешно протирая затвор своей старой винтовки Бердана, пропитанной ружейным маслом и дымом костров. Мы молчали, слушая, как гудит огонь в печи. И вдруг собаки снаружи зашлись в истошном, захлебывающемся лае. Это был не обычный брех на проходящую рысь или шатуна-медведя. В их голосах звучал первобытный, панический ужас. А затем лай резко оборвался. Не стих, а именно оборвался, сменившись жалобным, утробным скулежом. Собаки забились под клеть, гремя цепями. Илья медленно отложил ветошь, поднялся и, не говоря ни слова, снял со стены заряженную берданку. Я инстинктивно потянулся к своему револьверу. В тайге не бывает случайных гостей после наступления темноты. Дверь зимовья со скрипом отворилась, впустив облако морозного пара. Илья шагнул на порог, вглядываясь в синюю, залитую лунным светом мглу. Я стоял у него за спиной. На краю освещенного из окна снега, там, где начиналась стена вековых кедров, стоял зверь. Это был волк. Но таких волков я не видел ни до, ни после. Огромный, матерый хищник, чья шерсть казалась серебряной в свете луны. Он был страшно изуродован: левое ухо разорвано, поперек морды тянулся глубокий, давно заросший шрам, искажавший его оскал, а на правой передней лапе недоставало двух пальцев — она опиралась на снег как-то неестественно. Волк не нападал и не убегал. Он смотрел прямо на Илью. Желтые глаза зверя светились разумным, почти человеческим спокойствием. В зубах он что-то держал. — Господи Иисусе... — выдохнул Илья, и я впервые увидел, как дрогнули руки этого бесстрашного таежника. Ствол винтовки медленно опустился. Волк сделал три шага вперед, тяжело ступая по насту. Разожми он челюсти — и на снег с глухим стуком упал тяжелый предмет. Зверь посмотрел на Илью в последний раз, развернулся и бесшумно, как тень, растворился в черной стене леса. Мы стояли в оцепенении еще несколько минут, пока мороз не начал жечь лица. Илья, словно в трансе, спустился с крыльца, проваливаясь по колено в снег, и подошел к тому месту, где только что стоял хищник. Он поднял брошенный предмет и вернулся в избу. Когда он положил находку на стол, под свет керосиновой лампы, мы со студентом ахнули. Это был старинный, потемневший от времени и сырости медный старообрядческий крест, намертво вросший в кусок истлевшего кожаного ремешка. Лицо Ильи стало пепельно-серым. Он тяжело опустился на лавку, спрятав лицо в ладонях. — Семь лет, — глухо произнес он. — Семь лет прошло, как он сгинул в Черной Пади. В ту ночь никто из нас больше не сомкнул глаз. Пили крепкий, горчащий чай, курили махорку, и Илья, нарушив свое обычное м Показать полностью...