Дом, пасеку и землю у реки — старшему сыну, Антону, — нотариус снял очки и протёр их кр...
Дом, пасеку и землю у реки — старшему сыну, Антону, — нотариус снял очки и протёр их краем платка. — Младшему, Егору, — ружьё, собаку по кличке Гром и конверт. В комнате стало так тихо, что слышно было, как в печной трубе посвистывает ветер. Егор сидел у окна, сжав кулаки. За стеклом темнела тайга, мокрая после осеннего дождя. Чёрные ели стояли стеной, будто подслушивали разговор. В углу, на полке, Егор заметил старую фотографию: он, совсем мальчишка, стоит рядом с отцом на лыжне, улыбается, а Савелий держит его за плечо. Егор тут же отвернулся — смотреть на это сейчас было больно. — Собаку? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Именно. Собаку и конверт. — А Антону, значит, всё остальное? — Так написано в завещании. Антон, высокий, аккуратно одетый, стоял у стола и смотрел на брата с тревогой. — Егор, не начинай. — А что начинать? — усмехнулся тот. — Всё уже закончилось. Отец даже после смерти сумел объяснить, кто из нас чего стоит. Он поднялся. Старые половицы жалобно скрипнули под сапогами. У крыльца, привязанный к столбу, ждал Гром. Огромный пёс с серой шерстью и чёрной полосой вдоль хребта. В нём угадывалась лайка, но глаза были не собачьи — жёлтые, настороженные, почти волчьи. Старый Савелий когда-то нашёл его щенком в капкане и выходил. С тех пор Гром признавал только хозяина. Теперь хозяина не стало. Отец умер в конце сентября. Не болел, не жаловался — просто однажды утром не вышел к колодцу. Соседка нашла его на кровати, в той же рубахе, в которой он вечером сидел у окна. Савелий Воронов прожил семьдесят шесть лет. Половину из них прослужил лесником в северном заказнике. Знал, где зимой ночует рысь, где медведь выходит к реке, по какому насту можно пройти, а на какой ступать нельзя даже кошке. Жена умерла рано. Антону было четырнадцать, Егору — девять. Старший быстро повзрослел, помогал по хозяйству, закончил институт и уехал в областной город. Егор пошёл другой дорогой. Сначала была армия. Потом лесопилка, где он лишился пальца. Потом жена, которая устала ждать его из запоев. Потом долги, драки и ночёвки в чужих квартирах. К отцу он не приезжал почти три года. Не потому, что не любил. Просто стыдился. И каждый раз, собираясь в дорогу, доставал из ящика старый компас — тот самый, что отец подарил ему на четырнадцатилетие. Стрелка всегда чуть отклонялась, и отец смеялся: «Зато ты никогда не будешь думать, что знаешь всё наверняка». Егор смотрел на этот компас, прятал обратно и говорил себе: «В другой раз». Антон вышел на крыльцо вслед за ним. — Тебе можно остаться в доме, — сказал он. — Я не собираюсь тебя выгонять. — Не надо милости. — Это не милость. — Конечно. Просто дом тебе достался, а ты великодушно разрешаешь мне жить в сенях. Антон побледнел. — Ты сам себя загнал, Егор. — А ты себя вытащил? Или отец за тебя всё сделал? Брат долго молчал. В глубине двора Гром тихо зарычал, будто почувствовал чужую злость. — Он не оставил тебе собаку, — сказал Антон. — Он оставил тебе шанс. — Не умничай. Егор сорвал конверт с верёвки, которой тот был привязан к ошейнику. На нём неровным почерком было написано: «Егору. Прочитать, когда уедешь». Он вскрыл его прямо под дождём. «Сынок. Если ты читаешь это, значит, опять решил, что я тебя обидел. Наверное, так проще, чем признать: ты сам давно от себя убежал. Гром знает зимовье на Чёрной протоке. Отвези его туда. Там есть печь, запас дров и всё, что нужно для жизни. Останься до весеннего разлива. Не продавай ружьё, не пей и не возвращайся, пока лёд не тронется. После этого решишь сам, кем хочешь быть. Отец». Егор перечитал записку. Потом медленно сложил её и убрал в карман. Рядом, в нагрудном, лежал компас. Он нащупал его пальцами и сжал Показать полностью...