Свекровь разорвала ей платье перед вручением премии.
Свекровь разорвала ей платье перед вручением премии. Звук был похож на хруст сухой ветки, на которую наступили тяжелым сапогом. Только это была не ветка. Это был бархат. Плотный, темно-вишневый бархат, который я выбирала три недели, чтобы выглядеть достойно на вручении премии. Я стояла перед зеркалом, боясь вдохнуть. Правая бретелька безжизненно повисла, обнажая плечо, а по боковому шву, от талии до самого бедра, зияла огромная дыра. Сквозь неё просвечивала телесная комбинация — та самая деталь, которую никто и никогда не должен был видеть. Зинаида Сергеевна стояла за моей спиной. В её пухлой руке, унизанной дешевыми кольцами, остался клок ткани с декоративной пряжкой. Она не выглядела испуганной. Наоборот, её лицо расплылось в приторно-сочувственной гримасе, от которой мне стало хреново. — Ох, Яночка! — всплеснула она руками, отбрасывая кусок платья на пол, как грязную салфетку. — Ну я же говорила! Я же предупреждала тебя, деточка! Ты так поправилась на этих своих булках, что ткань просто не выдержала! Оно же трещало на тебе, как на барабане! Я медленно подняла глаза. В зеркале я видела Глеба. Мой муж стоял в дверях спальни, скрестив руки на груди. Он был уже одет — свежая рубашка, запонки, запах дорогого лосьона. Он смотрел на меня не с любовью, не с жалостью. С холодным, расчетливым пренебрежением. — Глеб, — мой голос дрогнул, но я заставила себя говорить твердо. — Ты видел? Она наступила на подол ногой. И дернула меня за плечо. Специально. Глеб закатил глаза и цокнул языком. Этот звук в последнее время я слышала чаще, чем своё имя. — Яна, прекрати. Опять ты начинаешь? Мама просто хотела поправить тебе молнию. Ты сама дернулась, как странная. Посмотри на себя. Руки трясутся, пятна на шее. Ты в зеркало-то глянь — на кого ты похожа? — На кого? — спросила я, чувствуя, как внутри разливается ледяной холод. — На безумную, — отрезал он. — На ту, которую опасно выпускать к людям. Зинаида Сергеевна тут же подхватила, подходя ко мне вплотную. От неё пахло смесью валерьянки и затхлых духов «Красная Москва». — Вот именно, сынок! Правильно говоришь! Яночка, ну куда тебе на люди? Там же музыка, шум, вспышки камер. У тебя опять начнется. Начнешь кричать, бросаться на всех. Ты не в себе, тебе помощь нужна! Мы же добра тебе желаем. Я отступила на шаг. Бархат под ногой предательски скользнул. Всё происходило именно так, как я боялась. Но теперь я знала сценарий. Две недели. Ровно столько длился этот липкий, вязкий кошмар. Зинаида Сергеевна приехала к нам «на пару дней» — якобы в её квартире меняли стояки. Глеб встретил маму с распростертыми объятиями, а меня попросил «потерпеть». И началось. Сначала мелочи. Ключи от сейфа с документами исчезали с тумбочки и находились в морозилке. — Яна, ты совсем заработалась, — качал головой Глеб. — У тебя провалы в памяти. Потом — газ. Я проснулась в три ночи от дикой вони. Конфорка шипела, наполняя кухню угрозой. — Ты же чайник ставила! — орал тогда Глеб, распахивая окна. — Ты нас на воздух отправить хочешь...