СТРЕМИТЬСЯ НАДО ТОЛЬКО ВВЕРХ, А ЛИНГВИСТЫ ПРЕДЛАГАЮТ СДАТЬСЯ
СТРЕМИТЬСЯ НАДО ТОЛЬКО ВВЕРХ, А ЛИНГВИСТЫ ПРЕДЛАГАЮТ СДАТЬСЯ С утра читаю новости: «То, что всегда исправляли, скоро станет нормой. Почему? Потому что так говорит молодёжь...» Прекрасно. Учёные мужи с тёплых кафедр снисходительно объясняют: «Ну, это же живой процесс, подростки просто ищут симметрию, когда говорят "то что", "ща" или "чонить"». Серьёзно? Может, это обыкновенное отсутствие образования? Когда вместо советской системы сделали современный «рынок образовательных услуг», разрушили саму фигуру Учителя. Из наставника и непререкаемого авторитета его превратили в обслуживающий персонал, а родителей и учеников — в капризных клиентов, которые «всегда правы». А клиент не хочет напрягаться, клиент хочет попроще и поудобнее. И вот, вместо того чтобы заставлять учиться, подтягивать ребят до уровня великой русской культуры, школа начала подстраиваться под клиента, оказывая услугу по выдаче аттестатов. А лингвисты оправдывают: «Ну ладно, ветер дует в сторону упрощения, давайте это возглавим». Я помню, как в детстве мой отец постоянно подкладывал мне книги — Дюма, Брэдбери, Конан Дойля, Беляева... Он повторял: читать нужно хотя бы для того, чтобы приучаться видеть грамотный текст, чтобы перед глазами была качественная литература со сложными и красивыми предложениями. А мою младшую сестру отец вообще заставлял по полчаса читать вслух. Нас, детей, это тогда бесило, но сейчас я понимаю: когда ребёнок читает вслух, он не просто пробегает глазами строчки, он проживает текст, чувствует его ритм, знаки препинания и учится уважать слово. Становится грамотнее, по-настоящему растёт. Почему же наши академические институты сдаются там, где мой отец держал оборону? Почему вместо того, чтобы возвращать в школы культуру чтения, нам, русским людям, предлагают смириться с деградацией речи? Я сама совсем не святая. Я четыре года работаю на фронте, в блиндажах и окопах, в полумёртвых рабочих посёлках и разбитых городах, среди боли, грохота и смертельной опасности. И конечно, я замечаю, как моя речь упрощается, как в неё пролезает фронтовой сленг и местный суржик, как слова сжимаются до коротких команд, как уже не режет слух мат. Окопная жизнь и местная среда давят, они затягивают тебя, как болото. Это естественная реакция на экстремальные условия. Да, иногда на фронте, «в полях», я могу говорить проще. Но выходя к людям, садясь писать тексты, возвращаясь в студию, я обязана вытравливать из себя это упрощение и говорить на чистом, сильном, красивом русском языке. Потому что если я этого не сделаю, если каждый из нас махнёт на себя рукой, мы проиграем. Наш язык — это не сорняк в поле и не товар на прилавке, который можно продавать и кромсать в угоду любому покупателю. Это стратегическое оружие нашей культуры, наш фундамент, это то, что объединяет огромную страну! Сейчас на фронтах Новороссии русские люди бьются за право говорить и думать по-русски. За то, чтобы их дети учились по нормальным, сильным русским учебникам, а не по «программам услуг». За великий язык Пушкина, Толстого и Шолохова, а не убогую простоту, легализованную чиновниками от лингвистики. Не надо опускаться под предлогом того, что «так говорит большинство». Жизнь сложная, времена тяжёлые — понятно. Но стремиться надо всегда только вверх. И если язык — это наше знамя, то его нужно держать крепко, а не волочить по грязи. Так думаю. Обсудим? Военкор Марьяна Наумова