На петровках пришла другая беда. То ли от неслыханной жары и возраста, то ли от многих ...
На петровках пришла другая беда. То ли от неслыханной жары и возраста, то ли от многих лет служения, от тысяч нахоженных по требам километров, совсем стало плохо с ногами. Голени покрылись гроздьями фиолетовых, разбухших узлов, кожа над ними лоснилась и казалась тонкой, что вот еще шаг и порвется. Ноги горели, обжигали изнутри и острой болью разрезали ступни. К Успенью отца Павла отвезли на операцию в райцентр: «Ходить с палочкой будете, а как служить и по дворам бегать, отец, не знаю, - объяснял грубоватый хирург, - варикоз - это профессиональная болезнь тех, кто всю жизнь на ногах»- выговаривал врач важно и как по писанному. «Группа риска: мы, хирурги, учителя да вот и вы, попы, теперь прибавились». … Матушка Нина и эту новость приняла со своей обычной разумностью и смирением: «Как Господь управит, Паша, так и будем жить», - укладывала она ему от щиколотки к колену виток за витком серые эластичные бинты. Служить с бинтами отец Павел еще мог, а вот «мотыляться» по требам из конца в конец их огромного села, не говоря уже про соседние деревни, получалось плохо. Осень и зима прошли в суете, мелких неприятностях и заботах. Васька почти не проявлялся, а когда вдруг и дозванивался до него родитель, то ничем хорошим эти разговоры не кончались. Василий стал по чужому неприятно акать, в лексиконе его все чаще ершами проскальзывали непонятные и странные уху слова. «Вася. Ты в храм то ходишь?», «Хожу, бать, хожу. Как время бывает – хожу». Иерей понимал, что времени на храм у сына почти не случается… Отец Павел как то сдал, стал грузнеть, полюбил оставаться в храме после службы, мог порою и ночь провести в безмолвной коленопреклоненной молитве, отпустив сторожа домой. «Вот до Поста доживем, там легче будет»,- уговаривал он то ли себя, то ли матушку, смирением и молитвою убаюкивая скорбь. … На Прощеное воскресенье народ в храм стягивался весело, гулко, отгуляв и отбузотерив крикливую масленицу, с размахом спалив «чучалку» и светлым простодушием мешая языческое с христианским.. Люди, только что голосившие под гармошки и динамик клуба, плясавшие на талом снегу с матерной частушкой, еще не остывшие и румяные, стекались синим мартовским вечером в сельскую церковь - прощать. Никакой другой народ в мире не хранит, пожалуй, этого детского, природою отпущенного дара в несколько минут так искренне и всерьез сменить настроение сердца Прощали и просили с надрывом, наотмашь , за то что было и не было, целуясь, кланяясь в пояс и рвясь шлепнуть ладошкой под ноги, а то падая земным поклоном на мокрый от нанесенного снега каменный пол… Отец Павел любил этот вечер, предвкушая и трудную тишину Поста, и огненную, обещанную радость Пасхи.… К чину прощения народ успокоился, ушел шепот, не слышно было ни детей, ни самых болтливых теток, хор был ладным и чистым. Вот выстроился клир, вот ручейком потянулся приход. «Бог простит! Бог простит!» светлая, исполненная радости и раскаяния волна катилась от алтаря к клиросу, от амвона к притвору. 🕊️Последними подходили старухи, да староста, но вдруг что то сбилось в этой настроенной и ровной волне, неосознанное, тревожное, но доброе задрожало в густом ладанном воздухе церкви.… От притвора, чуть кособочась, решительно и быстро шагал Васька. Такой же здоровый и плечистый как отец, с широким лицом и чуть асимметричными скулами, шел, размахивая кулаками- молотами, будто веслами толкая тяжелое тело. Отец Павел почувствовал, как затрепыхались безвольно борода и губы, как заныли варикозные ноги, как без всякого на то смысла стала накручивать рука на запястье шнурок поручи, услышал, как в тишину полетели слова: «Прости, папка меня, прости»…Как ответил кто – то его устами: «Бог простит! И ты меня.. прости…» и заплакал внутри счастьем и благодарностью: «За что Господи! За что радость такая» (Продолжение ниже 👇)