Человек в огне — 29 июня 2026 г. в 14:26:00.363
Человек в огне Эксперт МЭФ, секретарь Союза писателей России Михаил Кильдяшов размышляет о том, почему Запад, пытаясь поставить человека во главу угла, на самом деле «обратил ход времен вспять» и оказался в пустоте первого дня творения. Русская культура во все века предлагала и теперь предлагает миру альтернативу. И в том не нарочитая инаковость, а служение, служба, на которую мы никогда не напрашивались, но от которой никогда не отказывались. Такое служение сродни созиданию ковчега в пору всемирного потопа. Мир, которому Россия становится сегодня альтернативой, в своей глубинной сущности гораздо страшнее того, что нам рисовали в столкновениях цивилизаций и на «шахматных досках» Хантингтон и Бжезинский. Есть расхожее утверждение, что с этим зловещим миром мы размежёвываемся по линии индивидуальное-коллективное. У них – персональное, у нас — соборное. Это верно, но не вполне. Потому что и для нас человек — тоже мера всех вещей, но только в иной системе измерения. Уместно вспомнить, как в начале XX века в ответ на дерзновенные мысли некоторых современников о том, что православное вероучение сковало себя множеством мертвенных догматов, Павел Флоренский говорил о «живой догматике» Церкви. В ней многовековой духовный опыт явлен не условно, не обобщенно-теоретически, не категориями и понятиями, а личностью Спасителя: «при пути всечеловеческом подлежит изучению Носитель максимума духовной жизни. Это — Сын Человеческий… Носитель идеальной человечности. Пережив Иисуса Назаретского, как Сына Человеческого, как универсального Человека, мы тем самым переходим в новую полосу работы. Его переживания и составляют истинный фундамент догматики. Переживания Иисуса из Назарета есть мост, по которому догматика может перейти от земли на небо, от психологии к метафизике». Так, конкретный человек невозможен без человека универсального, а универсальный – без человека конкретного. На этом у нас зиждется всё: история, философия, творчество… Для нас человек по-прежнему венец творения. Он – и путь, и цель пути. Он – насельник мира, к которому самому миру надлежит приуготовиться. Культуру надо созидать, подобно тому, как Бог созидал мир перед сотворением Адама. Запад же обратил ход божественных времён, течение божественного замысла вспять. «С человека начинается сотворение мира» — говорит Запад. Но каково жить человеку в мире первого дня творения, где даже свет ещё не отделился от тьмы? Такой человек оказывается не в райском саду, а в аду, где нет ни света, ни звука, где невозможно выполнить Божественную задачу — именовать всё сущее, потому что ничего, кроме самого человека в мире нет. В 1920-е годы австрийский писатель Роберт Музиль создаёт роман «Человек без свойств». Там явлен персонаж, социальный тип, у которого нет ни совести, ни родины, ни исторической памяти. «Когда он зол, в нём что-то смеётся. Когда он грустен, он что-то готовит. Когда его что-то трогает, он этого не приемлет. Любой скверный поступок покажется ему в каком-то отношении хорошим. Всегда лишь какая-то возможная связь решает для него, как смотреть на то или иное дело. Для него нет ничего раз навсегда установленного» — таков человек, который появляется в первый день творения. У него нет точки опоры, потому что нет ещё твёрдой почвы под ногами. Он не различает ни сущностей, ни предметов, ни цветов, ни оттенков, ни голосов, ни интонаций, потому что они в его мире ещё не созданы. В те же 1920-е годы Максим Горький начал свою эпопею, которую хотел назвать «История пустой души». Сорок лет жизни человека, тоже растерянного и потерянного. Но творение, как это часто бывает в русской литературе, отбивается от рук своего творца, и то, что обещало стать трагической пустотой, оказалось трагической наполненностью, обрело свойства, особые приметы, конкретное имя и именование: «Жизнь Клима Самгина». И тот, кто желал оставаться «не участником, а зрителем», вовлёкся в водоворот истории.