Природная Панацея | Андрей Кожевников | очищение детокс зож эко здоровье | энергия молодость долголетие
Здоровье · 18 июня 2026 г.
История Джона Френсиса, который однажды решил, что произносит слишком много грубых и не... — 18 июня 2026 г. в 10:01:04.635
История Джона Френсиса, который однажды решил, что произносит слишком много грубых и неправильных слов, — и замолчал на семнадцать лет. Я замолчал в свой 27-й день рождения, когда понял, что открываю рот, только чтобы поныть или сказать гадость. Я поливал дерьмом всех, кто попадался мне под руку, хотя поливать стоило только себя. Шел 1973 год, разгар вьетнамской войны, непростой период для США. Среди хиппи тогда в моде было движение «Назад к земле», суть которого сводилась к тому, чтобы уходить из городов в деревни и там друг друга любить. Хорошая мечта, но воплотить ее было сложно. Мечтатели не понимали, сколько на земле работы, и когда доходили до деревень, начинались споры. Спорили все — и я больше всех, потому что у меня была ужасно низкая самооценка. Не в последнюю очередь из-за того, что я был черным: закон о гражданских правах 1964 года, конечно, поставил расовую сегрегацию вне закона, но одно дело — принять закон, а другое дело — изменить мышление людей. Даже спустя десять лет после принятия этого закона я чувствовал себя второсортным. Это сейчас у темнокожей молодежи есть герои — Барак Обама, другие политики, спортсмены, музыканты. А тогда у нас не было примеров для подражания, мы не верили в то, что можем стать кем-то стоящим. Я все время орал, самоутверждался за счет других, нес хрень и врал. Например, если кто-то говорил: «А я играю на банджо», я отвечал: «Да я в сто раз круче тебя, потому что не только играю на банджо, а еще подписал вчера контракт со звукозаписывающей компанией, понял? Нет, ты понял или нет?» — хотя никакого контракта, конечно, не было. За год до того, как замолчать, я стал совершенно невыносимым. Это произошло после того, как я стал свидетелем столкновения нефтяных барж в заливе Сан-Франциско в 1971 году. Утечка была около 3 млн литров. Я смотрел на это пятно, на мертвых рыбок и птичек и был возмущен до предела. Особенно меня расстроили птицы: я рос в Филадельфии, и они были моими самыми большими друзьями — единственными животными в большом городе, с которыми я мог пообщаться, когда меня доставали люди. Я сказал: «Ребята, я больше никогда не сяду ни в машину, ни в другое средство передвижения с мотором», — и стал ходить пешком. Но мне казалось, что этого мало — надо еще всем рассказывать, какой я умница. И я выносил всем мозг и говорил много пустых слов. Приятели, бывало, проезжали мимо меня на машине и звали: «Джонни, запрыгивай к нам». Я отвечал: «Не могу, спасаю планету». А они: «Да ты же просто хочешь, чтобы мы чувствовали себя говном». Это была правда. И еще я думал, что, когда начну ходить пешком, все возьмут с меня пример. Я позвонил родителям и сказал: «Мам, пап, я больше не катаюсь на машине и я счастлив». Мама ответила: «Если ты был бы счастлив, тебе не нужно было бы об этом говорить». В день своего 27-летия я решил сделать всем подарок и помолчать. Моя девушка была в восторге. Весь день я провел на пляже, молча. На следующий день я проснулся и понял, что не хочу говорить — не вижу в этом смысла. Когда ко мне обращались, я показывал жестами — рот зашит, извините. Первую неделю всем было дико весело от того, что Джонни наконец заткнулся. А я вдруг понял, что стал слушать, что говорят другие. Это был странный опыт: раньше во время беседы я говорил сам, а потом вместо того, чтобы слушать, что говорит собеседник, готовил свою следующую реплику. Слушать собеседника? Нет, никогда. Спустя пару недель ребята заволновались. Моя девушка стала просить, чтобы я сказал хоть слово. Я отправил родителям письмо, в котором рассказал, что молчу уже три недели и подумываю промолчать целый год. Папа прилетел первым самолетом, приехал ко мне домой, сказал, чтобы я сел к нему в машину и немедленно отправился вместе с ним в его гостиничный номер. Он думал, что я связался с какой-то сектой. Я показал папе, что пойду пешком. Когда мы вошли в его номер, он закрыл дверь, посмотрел на меня внимательно и сказал: «Ну, сынок, теперь ты можешь мне все