Моя мама всю свою жизнь посвятила медицине. Будучи подростком, она хотела стать химико...
Моя мама всю свою жизнь посвятила медицине. Будучи подростком, она хотела стать химиком, но после того, как тяжело заболела и умерла ее маленькая сестренка, твердо решила пойти учиться на детского онколога. Мама очень была привязана к Люсе, младшенькой. Это даже была не сестринская любовь, а почти материнская. Катя очень хотела, чтобы у нее появился братик, и, когда уже почти потеряла веру в то, что родители подарят ей это счастье, родилась Люся. Моей маме было 10 лет, так что была она уже сознательной и безотказной няней для малышки. Ласковее, заботливее старшей сестры не бывало на свете. Так Катя стала незаменимой помощницей для своей матери. Но в 6 лет Люсе поставили страшный диагноз. Родители почернели от горя, мать непрерывно плакала, и Катя, от которой все скрывали, еще не понимая, что за беда пришла в их дом, плакала тоже, чувствуя надвигающуюся катастрофу. Люся умирала тихо, слава богу без особых болей. Она просто постоянно спала, а открывая глаза, видела сестру, лежащую рядом, и нежно брала ее за руку. — Почитаешь? — спрашивала она слабым голоском. — Конечно! Какую сказку? Когда сестры не стало, Катя замолчала на две недели. Она сидела в углу дивана, глядя в окно, и не произносила ни слова. Почти не ела. Ее даже показывали врачам, но те только прописали успокоительное. Почти год Катя приходила в себя, а потом объявила родителям: «Стану врачом! Спасу как можно больше детей!» И стала. Окончила вуз с красным дипломом. Потом диссертацию написала. И больше 20 лет лечила ребятишек от рака. И каждое выздоровление считала своей большой победой, а каждую смерть — личной трагедией. Всегда вспоминала Люсю. И говорила: «Вот опять предала ее». Я, конечно, кидалась убеждать, горячо твердила: «Ты все сделала, что могла!» Но мама считала, что в ответе за каждую неспасенную жизнь. Три года назад мама сама заболела онкологией. Не знаю, как мы проглядели эту страшную гадость, но, когда выяснилось, что у мамы рак, оказалось, что делать операцию уже поздно. До последних дней, пока позволяли силы и здоровье, мама пыталась вырвать из лап смерти хоть еще одного ребенка. Ходила на работу, несмотря на то что была на краю. Однажды она упала в обморок прямо во время обхода. И вот тогда главврач и близкий друг нашей семьи настоял на том, чтобы мама взяла длительный отпуск, как он сформулировал, «чтобы восстановить силы». — Сереж, не надо сказок, я же врач, ты забыл? — улыбалась мама. — Дядя Сережа, скажите, что все будет хорошо! — требовала я, хватая его за руку. — Ну, скажите ей, что она выберется! — Врать не стану, — опускал он глаза. — Мы будем пытаться… А ты увези ее на дачу пока. Пусть забудет о работе… Там свежий воздух и соловьи поют… В начале июня мы с ней уехали в деревню под Рузу. Я понимала, что конец близок, но старалась держаться изо всех сил. Изображала энтузиазм и веру в светлое будущее. Плакать позволяла себе только ночью. Мама в первые дни еще гуляла по саду, потом, когда пошли сильные обезболивающие, почти не вставала с постели. Это было грустное лето… В тот августовский день разбушевалась страшная гроза. Молнии сверкали так, словно кто-то решил разнести наш домик с мезонином в клочья. На небо страшно было взглянуть: оно полыхало и готово было обрушиться на землю. Дождь хлестал яростно, словно небеса исторгли годовой запас воды. И ветер, я помню, как пугающе завывал шквалистый ветер. — Сонечка, отведи меня на веранду, пожалуйста, — попросила мама. — Но там такой ураган, мамуль. — И хорошо, — настаивала она. — Хочу ощутить силу стихии! Я вывела ее на веранду, усадила в кресло. Закутала в плед. Мне было не по себе. Я закрывала уши руками от жутких раскатов грома, втягивала голову от пугающих вспышек и ежилась от пронизывающего ветра. А маме вроде даже было хорошо. Она улыбалась и чуть взмахивала исхудавшей кистью, словно дирижировала этим светопреставлением.