Она усыновила троих: один воровал, второй сбегал, третий молчал годами. А спустя двадца...
Она усыновила троих: один воровал, второй сбегал, третий молчал годами. А спустя двадцать лет они построили ей дом. Ей было тридцать восемь, когда она осталась одна. Не одна в том смысле, как бывает — муж ушёл, или запил, или помер. Нет. Одна — в самом глубоком, самом страшном смысле. Одна во всём белом свете. Муж умер пять лет назад — трактор перевернулся на лесозаготовках. Детей не было — не дал Бог. Родители давно на погосте. Брат уехал на Север и не писал. Сестра вышла замуж в город, и связь оборвалась — так бывает, когда у людей разные жизни. Звали её Вера. Вера Николаевна. Для деревенских — просто Верка. А когда заговорили о её решении — Верка-дура. Так и пошло. Жила она в небольшой северной деревне. Дом — старый, ещё отцовский, рубленый из сосны, с покосившимся крыльцом и прохудившейся крышей. Огород — семь соток. Сарай. Баня по-чёрному. Коза — единственная живая душа. Работала Вера на почте — почтальоном. Ходила по деревням с тяжёлой сумкой, разносила пенсию, письма, газеты. Платили копейки, но на хлеб и на козу хватало. Годы шли. Жизнь проходила. И однажды осенью, когда дождь барабанил по крыше, а ветер выл в печной трубе, Вера вдруг поняла: ещё немного — и она превратится в старуху. В ту самую старуху, что сидит у окна и смотрит на дорогу. Которую обходят стороной. Про которую говорят: «Жалко её». И ничего впереди. Никого. Пустота. Она не спала всю ночь. А утром собралась и поехала в район. В районном центре был детский дом. Она никогда там не была. Знала только, что стоит он на окраине — двухэтажное здание из серого кирпича, с облезлой штукатуркой, с чахлым палисадником. Детей там было человек сорок. Разных — от грудничков до старшеклассников. Разных судеб. Разных матерей. Разных отцов. Вера вошла в кабинет директора и сказала: — Я хочу взять ребёнка. Директор — усталая женщина в очках, с седым пучком на затылке — посмотрела на неё поверх стёкол. — Одного? — Да. Мальчика. Чтобы помощник в доме. — Возраст? — Лет десять. Чтобы уже не маленький. Чтобы разговаривать можно. Директор кивнула, полистала папки. Потом подняла глаза и сказала: — Приходите завтра. Познакомитесь. На следующий день Вера пришла снова. Её провели в комнату — пустую, с голыми стенами, с железными кроватями. Там стояли трое. — Вот, — сказала директор. — Это Андрей, двенадцать лет. Это Илья, десять. Это Рома, одиннадцать. Они братья. От одной матери. Мать лишили прав два года назад. С тех пор они здесь. Мы бы не хотели их разлучать. Но вы же хотите одного... Вера смотрела на них. Андрей — старший. Высокий, худой, угловатый. С тёмными глазами, в которых стояла такая взрослая, такая тяжёлая настороженность, что Вере стало не по себе. Он смотрел на неё исподлобья и молчал. Илья — средний. Светленький, с большими оттопыренными ушами. Он не смотрел на Веру вообще — смотрел в пол и ковырял носком ботинка линолеум. Рома — младший. Круглолицый, с конопушками, с живыми, любопытными глазами. Он единственный улыбнулся. Чуть-чуть. Краешком губ. Но тут же одёрнул себя, заметив взгляд старшего брата. Вера стояла и смотрела. И молчание затягивалось.