Цыганка подошла к девушке в инвалидной коляске и взяла её за руку — от увиденного внутр...
Цыганка подошла к девушке в инвалидной коляске и взяла её за руку — от увиденного внутри всё похолодело… Наталья проснулась в половине седьмого утра, как всегда — без будильника. Тело само знало время, хотя ноги уже семь лет не чувствовали ни холода пола, ни мягкости одеяла. Она привыкла просыпаться рано, потому что каждое утро нужно было сделать то, на что здоровый человек тратит пять минут, а она — почти час. Сначала перевернуться на бок. Потом осторожно, рывками, перебраться в кресло. Потом умыться, одеться, приготовить завтрак. Всё это — сидя. Всё это — медленно. Но она давно перестала жалеть себя по утрам. Жалеть было некогда. Квартира, в которой она жила последние семь лет, была небольшой — двушка на четвёртом этаже панельного дома. Когда-то здесь жила мать. Потом, после аварии, Наталья переехала к ней — сначала временно, чтобы было кому ухаживать, потом навсегда. Лифт работал с перебоями, но в последние годы его починили, и Наталья могла выезжать на улицу без посторонней помощи. Дверные проёмы она расширила ещё при матери — за свой счёт, на деньги от удалённой работы. Пандус у подъезда поставили два года назад после долгих переписок с управляющей компанией. Мать умерла в конце марта. Тихо, во сне. Врачи сказали — сердце. Наталья нашла её утром, когда пришла в спальню с лекарствами. С тех пор прошло девять дней. Девятый день — это не просто дата. Это день, когда в доме собираются близкие, чтобы помянуть усопшую. Наталья ждала гостей с утра. Она не любила эти сборища — слишком много людей, слишком много сочувственных взглядов, брошенных на её коляску, слишком много неловких пауз. Но мать была человеком, который всю жизнь держал семью вместе, и Наталья не могла не отдать ей последний долг. Она накрыла на стол ещё с вечера: кутья, блины, кисель. Всё, как учила мать. На плите томился борщ. В комнате пахло ладаном — она зажгла свечу у фотографии матери, стоявшей на комоде рядом с иконой. Брат Дмитрий позвонил за час до назначенного времени. — Наташ, мы с женой подъедем. Ты там одна? — Одна, — ответила Наталья. — Ну, мы поможем, — сказал он и отключился. Наталья посмотрела на телефон в руке и положила его на стол. Брат не спрашивал, как она. Не спрашивал, нужна ли ей помощь. Он просто сказал, что они приедут. За семь лет после аварии Дмитрий навещал её трижды. Первый раз — в больнице, когда врачи сказали, что ходить она больше не будет. Второй раз — через год, когда приезжал за деньгами на «срочное дело». Третий — на похоронах матери, где простоял у гроба двадцать минут и уехал, сославшись на работу. Светлана, жена Дмитрия, за всё это время не приехала ни разу. Ни в больницу. Ни домой. Ни к матери, когда та болела. Она всегда находила причины: то дети болеют, то у неё мигрень, то машина сломалась. Дверной звонок прозвенел ровно в полдень. Наталья открыла. На пороге стоял Дмитрий — располневший, с залысинами, в чёрной куртке, которую он, судя по всему, надел только ради приличия. За ним — Светлана в тёмно-сером пальто, с искусственным цветком в петлице. Она вошла первой, даже не поздоровавшись, и сразу принялась осматривать квартиру. — Ох, Наташа, — сказала она, оглядывая прихожую. — Ты бы хоть ремонт сделала. Обои-то ещё при маме клеили, да? — Четыре года назад, — ответила Наталья ровно. — Мама сама выбирала. Светлана прошла в комнату, провела пальцем по полке, посмотрела на палец. — Пыльно, — заметила она. — Я убираюсь, — сказала Наталья. — Просто сегодня с утра не успела. Дмитрий мялся в дверях, не зная, куда себя деть. Он смотрел на фотографию матери, на свечу, на стол с поминальными блюдами и явно чувствовал себя неловко. Но не из-за скорби — из-за того, что пришёл сюда не только ради памяти.