МР

Мистические рассказы из жизни

Книги · 5 ноября 2026 г.

Открыть канал в MAX

Ночь накануне похорон.

Ночь накануне похорон. За неделю до смерти бабушка позвонила мне сама. Обычно звонила я, по воскресеньям после обеда. А тут была среда, девятый час вечера. Говорила она бодро. Капусту порубили, две кадки заквасила. Муська опять притащила на крыльцо мышь. У Агафьи захромала коза. А потом тем же голосом, без всякой паузы, будто всё ещё про козу, сказала: — Лёнушка, когда помру, последнюю ночь посиди со мной. Одна, без никого. И до петухов дверь не открывай. Кто бы ни пришёл. Лёнушкой меня звала только она. Мама говорила «Лена», подруги «Ленка», муж потом придумал «Ленок». А для бабушки я всю жизнь была Лёнушкой. Я засмеялась: — Ба, ты чего? Давление? Смеяться она не стала. — Пообещай. Я пообещала, чтобы она отстала. Потом полночи ворочалась и злилась на себя: взрослая женщина, а завелась от бабкиных причуд. Через семь дней позвонила соседка, баба Агафья. — Приезжай, Лена. Нету больше Нины Степановны. Во сне ушла. Мама была в командировке в Норильске. Там мело третьи сутки, рейсы отменяли один за другим. Она плакала в трубку и обещала успеть хотя бы на похороны. В Сосновку я поехала одна. Деревня у нас маленькая: двадцать дворов, из них жилых семь. Таксист довёз меня до поворота, посмотрел на разбитую колею и сказал, что дальше не поедет, сядет. Последние полкилометра я шла пешком. К вечеру подморозило, грязь схватилась коркой и проламывалась на каждом шаге. Сумка била по ногам. Бабушкин дом стоит крайним, сразу за огородом начинается кладбищенская ограда. В окне горел свет. На крыльце ждала Агафья, маленькая, сухая, в чёрном платке. Обняла меня, перекрестила и молча повела в дом. Бабушка лежала в горнице, гроб стоял на двух табуретках. Лицо у неё стало строже и как будто меньше. Я смотрела и узнавала её не сразу, хотя это, конечно, была она. Руки сложены на груди, в пальцах тонкая восковая свечка. Зеркала затянуты простынями, ходики остановлены. Под потолком, как всегда, висели пучки сушёной мяты, и в доме пахло мятой и воском. Хоронить назначили на утро. Две ночи с ней просидели Агафья с соседкой. Третья, последняя, была моя. — Нина велела, чтоб ты одна сидела, — сказала Агафья. — Знаешь? — Знаю. Она мне звонила. Агафья долго на меня смотрела, будто прикидывала, выдержу или нет. Потом заговорила медленно, отделяя каждое слово: — Свечу у изголовья не гаси. Догорает — новую от старой зажигай, пачка на столе. Простыни с зеркал не трогай. Псалтырь там же, читай сколько сможешь, хоть по слогам. Позовут по имени — не откликайся. И дверь. До петухов не открывай никому. Хоть я приду, хоть батюшка, хоть мать твоя из Норильска. Голос ничего не значит. Поняла? — Баб Агафья, ну это же... — Поняла, спрашиваю? — Поняла. Уже на пороге она обернулась: — Петух у меня горластый, не проспишь. Засов задвинь. Я задвинула. Первые часы прошли спокойно. Связи в Сосновке почти нет, одна палочка ловит только на взгорке у кладбища, так что телефон годился разве что вместо часов. Я заварила чай в бабушкиной кружке с отбитой ручкой, села у гроба и стала читать. Церковнославянский давался тяжело, я спотыкалась на титлах и начинала строку заново. Дважды меняла свечу: подносила новую к огарку, ждала, пока займётся фитиль, и втыкала в банку с пшеном. Ветка старой яблони скребла по стеклу. Я смотрела на бабушку и вспоминала. Как она пекла блины на чугунной сковороде и первый всегда отдавала Муське. Как в восьмом классе я прокол­ола второе ухо, и она два дня прятала меня от мамы, а потом сама ей всё рассказала, но так, что мама только рассмеялась. Как сидела у моей кровати, когда я болела, и шептала что-то, дуя мне в макушку. К утру температура всегда спадала. Я всегда думала, что это молитва. А в ту ночь вдруг поняла, что ни одного знакомого слова в том шёпоте не было. Около полуночи Муська подняла голову с печи. Прижала уши, хвост распушился вдвое, и из неё полез низкий утробный звук, какого я от неё за пятнадцать лет ни разу не слышала. Она смотрела на дверь. — Муся, ты чего?